Через полчаса мы сидели вдвоем у шалаша на бахче и он приобнял меня за плечи. Я отстранилась. Это очень непривычно разозлило его. Он схватил меня за горло и стал душить. Я была сильнее, убрала с шеи руки и опрокинула его. Он поднялся и сел передо мной на колени и стал биться в истерике:
– Что, что я должен сделать для тебя, чтобы ты поверила в меня и полюбила?
– Какой ты мужчина! – брезгливо воскликнула я, – если не можешь совладать с женщиной! Фу-ты, расцарапал мне всю шею, как баба!
Он сидел все в той же позе, склонив к коленям голову, и ждал ответа.
Я бросила взгляд в низину, где селился хутор. На окраине его в загоне резвились лошади.
– Угони, как делали наши деды, вот того председательского коня, – указала я на вороного иноходца, выделявшегося в табунке своей статью.
– И что мне прикажешь с ним делать потом?
– Угони подальше в горы или за Кубань. За краденного иноходца настоящую цену тебе никто не даст, не разбогатеешь, но мне докажешь, что не рохля и способен на поступок.
Когда он поехал в аул на телеге за уздечкой, в моем воспаленном недавним жаром сознании, подгоняемым страхом навсегда потерять Инала, вдруг созрел ранее непреднамеренный план. Я спустилась в хутор, нашла в нем сторожа конюшни Петра, мужичка с бесноватым блеском в глазах и сказал ему:
– Сегодня ночью за председательским конем придет вор.
– Тебе то, девонька, какая выгода сказать мне об этом? – хитровато огляделся тот по сторонам.
– Убей его!
– Тебе – то в этом какая выгода, спрашиваю? – более настойчиво повторил Петр.
– Это опостылевший мне муж.
– И какова будет мзда? – усмехнулся, прищурив глаза, мужичок.
Я сняла самое дорогое, что на мне было – золотую цепь с шеи и передала ему.
Он попробовал ее на вес, покачав в ладони, и усомнился:
– Не легковата ли цепка, чтобы брать за нее такой грех на душу?
– Не легковата! Больше мне тебе дать нечего.
– А если в тюрьму посадят?
– Так ты же при колхозном добре сторожем, кто тебя за такое посадит. Может, еще и медаль дадут.
– Медальку, говоришь! – просиял мужичок. – Тогда лады, девонька.
В ту ночь Петр застрелил пришедшего за председательским иноходцем Касима, а позже какой-то высокопоставленный начальник вручил ему большую грамоту с вензелями за бдительное сторожевание колхозной собственности.
Вот так, сынок, в своей безудержной и безумной страсти к Иналу, начисто застелившей мои глаза и захватившей душу, расчищая к нему дорогу, я погубила твоего отца…
– Что ж ты наделала, мама? – в едином порыве, отбросив письмо на стол, будто бы до сих пор держал в руках что-то неприятно-гадкое, Ильяс снова откинулся на спинку стула и ему снова начало перехватывать горло, что он едва успел крикнуть в соседнюю комнату: «Аминет!» Супруга появилась на пороге мгновенно, накапала в стакан воды валерьянки и отпоила его.
– Может, я отложу это письмо и ты дочитаешь его завтра, – предложила она.
– Нет – нет, Аминет, все самое страшное в нем уже позади, оставь, – едва перевел дыхание он.
Ильяс всегда с жадностью читал книги, никак не относящиеся к нему, а тут были близкие и родные люди, трагедия его семьи, о которой он практически ничего не знал. И не до праздного любопытства было сегодня ему, все это очень сильно будоражило его кровь, заставляя плакать сердцем, что иногда убивает человека, или очищает до святости, и третьего тут не было дано. И его рука снова невольно потянулась к письму… Через месяц после гибели твоего отца я вышла замуж за Инала и мы переехали в этот аул, а через несколько дней я приехала за тобой. Некогда очень добрая ко мне твоя бабушка, ничего не подозревавшая тогда о моей причастности к смерти Касима, обошлась со мной очень сурово. «Еще не остыло тело твоего супруга, как ты нашла себе другого, стыда у тебя нет и совести!» – резко отрезала она. – И нашему внуку не нужна такая мать!» Я попыталась отсудить тебя, но Инал тоже настрого приказал мне не делать этого. «Оставь в покое стариков, – сказал он, – и не отнимай у них последнюю надежду – внука. А у нас с тобой будут еще свои дети». Мы прожили с ним в любви и согласии, сдувая друг с друга пылинки, полтора года, пока он не съездил в тот злополучный хутор, где на ноябрьские праздники всегда устраивались общерайонные скачки, и Петр на хмельную голову раскрыл ему мою страшную тайну. Домой он вернулся очень злой и уже с порога набросился на меня: «Да как ты так могла!». Я поняла все, бросилась на пол и обняла его колени: «Родной ты мой, любимый, для нашего ведь счастья старалась!» Он небрежно оттолкнул меня ногой, как не заслуживающую уважения тварь и ранил больно словами: «Ты убийца, а не Петр, и нам никогда не быть более вместе!» Сказав так, он навсегда ушел из моей жизни…
Первое время я еще очень злилась на Инала, пока не поняла, что он был более благородным и чистым во всех отношениях человеком, чем я, что именно за это я его так страстно и любила.
