– Ну, и… – не увидев на лице Гумера ожидаемого восхищения, спросил Махмуд.
– Губу прижжешь! – наконец не выдержал Гумер, не заметив уже на ней окурка, а лишь мерцающий огонек.
Махмуд сплюнул его в пепельницу, а с ним словно и весь ожидаемый разнос от молодого критика.
– Вот ты даешь, Махмуд! – начал Гумер. – С твоими версиями в топонимике я еще мог бы как-то согласиться, но что наш адыгейский язык еще и прародитель языков мира – не могу!
– И не только, – спокойно возразил Махмуд, – но и ключ к познанию всех современных языков. И ничего в этом удивительно нет! Мы один из древнейших народов на земле – потомки хаттов, которые никак не моложе египтян.
– Но твоя идея мне все-таки кажется претенциозной, – заключил Гумер.
– Вот-вот! – на мгновение сникнув, а потом вновь набравшись духа, огрызнулся Махмуд. – Претенциозной! И такие мы всегда, умаляющие свою значительность.
А потом человек с лицом добродушного слоненка вдруг преобразился в бешеного слона и пошел в наступление.
– А знаешь ли ты, мальчишка, – вспылил он, – что обозначает сочетание «ад», положенное в начало самоназвания нашего народа? Так вот «ад» на санскрите – это нечто иное, как «первый»!
– Притянуто за уши и так же претенциозно! – ответил Гумер. – Мало ли еще других значений у этого сочетания букв, например, не самое приятное – преисподняя.
Махмуд не отступил, а вновь продолжил натиск со слоновьим бешенством.
Гумер вскинул руку с открытой ладонью, стараясь перевести разговор в нормальное русло, но Махмуд, оказавшись на редкость темпераментным, уже дышал ему в лицо.
– Скажи, скажи любое слово, из какого хочешь языка, и я тебе все докажу! – не унимался он, дезактивируя оппонента тяжелым табачным перебродом.
Гумер бросил ему первое, что пришло на ум:
– Архипелаг!
Махмуд снова притих, призадумался, а затем просиял.
– Пожалуйста! – ответил он. – Ар в переводе с адыгейского значит «то», хипе – «над морем», лаг – «высота».
– Гениально! – поразился Гумер, невольно высказав вслух внезапное умозаключение.
Махмуд расплылся в широкой и самодовольной улыбке. Но молодости свойственны горячность и максимализм, и Гумер не смирился с тем, что только что был положен в споре на лопатки собственными же руками.
– А по-моему, – рубанул он с плеча, – весь твой труд – это убедительно написанная галиматья!
Но, как ни странно, Махмуд совсем не обиделся, а снова просиял.
– Так «галямат» по-нашенски – это ведь «прекрасно»! – словно смазанный маслом, выскользнул он.
Гумеру осталось лишь пожать плечами. Будучи дилетантом в языковедении, он так и не разобрал, с кем имеет дело: с гением, виртуозом перепева слов или обыкновенным словоблудом, но в том, что Махмуд большой оригинал, уже не сомневался.
В этот же день он продолжил знакомство с другими жрецами и жрицами храма муз и обитателями славного города Чечана – с художником-оформителем Никодимом, высоким, чуть сутуловатым, в длинной холщовой рубахе с отворотом и навыпуск, закатанными рукавами, словно мастеровой, пришедший из бажовской сказки. С Никодимом, имевшим «одну, но пламенную страсть» – горы. О них он самозабвенно и с упоением мог рассказывать часами. Познакомился с его супругой – Галиной, женщиной тихой, но не лишенной стерженька, цепкости, которые позволяли ей надолго вырывать Никодима из рук «пламенной страсти» для пользования на благо многодетной семьи. Познакомился с их коллегой по художественной мастерской – Азметом, кто ну никак не довольствовался рутинной, как ему казалось, работой оформителя и искал воплощения своих замыслов в живописи, графике, скульптуре. Представили Гумера и методистке Рае, писавшей сценарии для военно-патриотических представлений с таким батальным размахом, что позавидовал бы сам Лев Толстой, а приглашать на постановки их нужно было бы Бондарчука.
