– Плакальщик, насколько мне известно, профессия в прошлом хорошо оплачиваемая, – произнес он. – А Хаблау скорбит по каждому бескорыстно, искренне. Кому-то же нужно нас, людей, пожалеть, если мы сами разучились делать это.
Процессия надвигалась, торопливо меняя людей под носилками. Так же торопливо, после короткой молитвы на кладбище, передавая из рук в руки лопаты, Теучева закопали и дружно прихлопали холмик над его могилой.
Вечером Хаблау прибежал во двор первым, забрался в конуру, положил голову на лапы, пахнущие снегом, и сладко задремал. Было тихо, но потом чьи-то сапоги заскрипели по насту за забором. Хаблау вздрогнул и прислушался. Шаги были явно не хозяйскими. Скрипнула калитка. Пес выскочил из конуры. Во двор вошел участковый милиционер Осман. Это был долговязый человек, с размашистой походкой. Он строго прикрикнул на пса: «Сидеть!», направился к сараю и, освещая его порог фонариком, долго рассматривал следы Асы. Хаблау был псом законопослушным и узнавал аульских начальников по высоким шапкам, осанке и запахам одеколонов, потому и не бросался на участкового. Осман же несколько раз дернул дверь в дом, постучал в нее громко и, не получив ответа, ушел. Тревога охватила пса. Несколько дней назад Осман, страстный коллекционер оружия и заядлый охотник, уже приходил к Зауру. И между ними состоялся разговор.
– В прошлый раз, Осман, ты просил продать ружье, – говорил ему Заур. – Я не продал, сказав, что оно дорого мне как память об отце, который трофеем привез его из Берлина. Теперь же ты просишь продать Хаблау. Видано ли такое, чтобы друзьями торговали?
– Память, друг! – промычал, передразнивая его, участковый. – Слова все это, пустой звук! Посмотри на себя. Как перестал колхоз платить, оборванцем ходишь, крошки лишней в доме нет.
– Не слова это, Осман, и не пустой звук, – возразил Заур. – Я вот болел недавно, так Хаблау сам на охоту ходил, то зайца затравит и принесет, то куропатку Он, как человек, Осман, все чувствует, а ты говоришь, продай.
Сегодня Осман, не как тогда, ушел внешне довольным, но тем не менее, тонким псовым обонянием, сквозь запахи табака, одеколона, кожи, в которую он был одет, Хаблау учуял запах желчи. Пахнущие ею люди никогда хорошо не поступали. Пес это знал и стал беспокоиться о хозяине.
Ближе к полуночи вернулся и Заур. Хаблау бросился к его ногам и, стараясь обхватить их лапами, стал суетиться и скулить.
– Что с тобой, Хаблау? – присел к нему хозяин. – Не заболел ли ты, – потрогал его за нос, добавил, – нет, вроде…
Но пес не унялся даже тогда, когда Заур вошел в дом, продолжал скулить и стал скрестись в дверь.
– Да что с тобой? – Заур вышел на веранду и вновь присел перед ним.
Глаза пса тлели в ночи тусклыми огоньками…
Спозаранку Осман снова пришел. Но на этот раз Хаблау преградил ему дорогу, оскалился.
– Убери собаку! – крикнул он вышедшему на порог Зауру.
Тот привязал пса. Они вошли в дом.
– Куда ты ездил с Теучевым накануне его убийства? – присев за столом и разложив какие-то бумаги, поинтересовался Осман.
Заур, правдивый по натуре, рассказал все без утайки:
– Он жеребенка моего на охоте подстрелил и хотел, чтобы я тушу забрал. А когда отказался, предложил деньги.
Осман сделал пометки в бумагах и продолжил допрос:
– Ну, и что было дальше?
– Я отказался от денег.
Участковый пристально посмотрел ему в лицо, снова что-то бегло пометил и спросил:
– А потом?
– Он ударил меня, – глухо ответил Заур.
– Значит, был мотив? – заключил Осман.
– Какой мотив? – догадка о том, к чему он клонит, обожгла допрашиваемого.
– Мотив убить его! – подналег Осман.
Заур вздрогнул и продолжил:
– Не скрою, будь тогда под горячую руку ружье, может быть, и убил бы. А так, скажу честно, нет на мне крови Теучева.
Участковый вновь что-то черкнул, а Заур невольно прочитал: «Склонен».
– Не верю я тебе! – укладывая бумаги в папку и давая этим понять, что допрос окончен, Осман поднялся. – Был я на месте убийства и там смотрел, откуда стреляли. Нет в округе охотника, кроме тебя, кто пользуется пулями, знаю точно, как нет и того, кто с такого расстояния может попасть человеку в голову.
– Но это мог быть и заезжий, – попытался возразить Заур.
– Заезжий? – усмехнулся Осман и почти в упор прошипел. – На твоей лошади? Подковы Асы на том месте!
– Она всегда на воле, – угнетенно сник он. – Могла просто пройти там.
– Просто пройти! – передразнил его участковый. – Собирайся! Повезу в райотдел. Слишком много улик. Там разберутся!
Заур надел телогрейку, сапоги, собрал вещи в рюкзак и сел в машину. Они отъехали. В Хаблау окончательно проснулся дикий и свирепый зверь. Он несколько раз дернул цепь цыганской ковки, разорвав ее, перемахнул через ограду и помчался наперерез машине через поле, утопая по грудь в сугробах. Собачья ярость клокотала в нем и вместе с уходящими силами запирала дыхание, но он рвался из плена стихии и бежал, бежал, бежал… Даже то, что он не успел к дороге, когда пролетел вездеход участкового, не остановило его.
– Притормози, – попросил Османа Заур, – погубишь ведь собаку.
