Осман нехотя остановился. Заур вышел из машины. Хаблау, усталый, и с той же тревогой, стал ластиться к ногам, чем очень растрогал его.
– Иди домой, Хаблау, – приказал Заур и потом, поднимаясь в машину, повторил более требовательно, безнадежно махнув рукой, – иди, я сказал!
– Трогательная сцена, – съязвил Осман.
Некоторое время они ехали молча. Первым заговорил Заур.
– Если вдруг что, возьми пса себе, – предложил он и тихо добавил, – если, конечно, пойдет.
– Э-э, нет! – криво усмехнулся Осман. – Теперь меня неправильно поймут.
А Хаблау первый раз ослушался хозяина и сидел на том месте до той поры, пока солнце не прибрало за горизонт свои лучи, а ночь не поглотила в заснеженной дали призрачную надежду.
К вечеру слух о том, что Осман арестовал Заура, разнесся по аулу. В это же время в дом к Газизу пришел Амир.
– Состряпал? – поинтересовался у него Газиз.
– А разве не слышал? – заглядывая ему в глаза, ответил тот и вальяжно, как человек, вошедший в общество, о котором давно мечтал, расположился на диване.
Газиз поднялся, вышел в соседнюю комнату, принес и передал Амиру пачку банкнот:
– Пересчитай!
– Деньги любят счет, – ответил Амир и расторопно зашелестел купюрами.
Он ловко пересчитал деньги крючковатыми руками, пальцы которых на это время вдруг обрели необычайную легкость и виртуозность, положил их во внутренний карман.
– Ты где этому научился? – спросил его Газиз.
– Деньги пересчитывать – дело немудреное, – ответил тот самодовольно.
– Я не об этом, – уточнил Газиз, – стрелять метко?
– В армии я был хорошим солдатом, – услужливо ответил Амир.
– А подставлять людей?
Амир обиженно захлопал глазами, но потом успокоился и в надежде еще получить приработок отходчиво протянул:
– Опыт работы в следственных органах – на Севере.
– А ушел почему?
– Платили мало, взятки стал брать.
– Я буду платить много, – заверил его Газиз, – только рот на замке держать надо.
– Могила! – ответил Амир и, попрощавшись, растворился в ночи.
Газиз закурил сигарету и долго ходил по комнате. Успешно завершив какое-нибудь дело, он всегда смотрел в прошлое, подводил итоги, определял будущее. Что он помнил из детства? Мало чего хорошего. Вспомнил ночи, когда засыпал под пьяное бормотание отца и тихие всхлипывания матери, бесцветные дни, лишенные как больших потрясений, так и радости. Он всегда стеснялся своих родителей, потому что был изрядно честолюбив, – отца, который беспробудно пил на колхозной лесопилке, мать-телятницу – всегда придавленную заботами семьи. Нет, жить, как они, он не желал. И хотя из-за чрезмерного честолюбия часто ощущал дискомфорт в жизни, все же дорожил им, считая, что, благодаря именно ему, еще в ранней юности стал подумывать о своем более высоком предназначении. И он не только думал, но и готовился к этому, одерживая с помощью честолюбия верх над собственной хилостью и прочими обстоятельствами, в которых родился и рос. Его сверстники гоняли футбол, а он, считая эту игру несерьезной для становления крепкой личности, упорно занимался боксом, наращивал мышцы и читал… философов, ожидая время, в котором мог бы применить полученные навыки и знания, полнее состояться. И время это, хоть и с некоторым опозданием, пришло.
Ему было тридцать пять, и он жил в стране, пока еще богатой, но уже походившей на магазин на линии фронта и огня, брошенный бежавшими хозяевами. Дряхлеющее на глазах прошлое сдавало позиции настоящему – более яростному и, можно сказать, свирепому, порожденному первыми тектоническими процессами в обществе при перестройке. «Есть время «можно», и нужно торопиться, пока не придет «нельзя», – решил Газиз и с головой окунулся в доселе чуждую для него криминальную жизнь. Создав и возглавив преступную группировку, он потрошил проезжающие поезда, грабил автотранспорт дальнего следования. Аппетиты росли. И он обложил данью всевозможных кооператоров, тех, кто, по его мнению, был ничем не лучше его. Они растаскивали добро некогда могущественной империи, а он отнимал его у них. Прибирая к рукам город за городом, с особой жестокостью расправляясь с конкурентами, и за это прозванный в народе Мамаем, он приблизился к черноморским портам. Но они-то и стали для Мамая Куликовым полем. Бывшие комсомольцы, чей прежний локомотив – коммунисты, которые были теперь пригодны разве что для брани на митингах, выдвинулись вперед и вкупе с другими приверженцами укрепления государственности дали бой по стране таким бандитам, как Газиз. Многих положили тогда, а он еле унес ноги, зализал раны и остепенился в этом ауле.
