Леонид Герасимович наполнил рюмки снова. Выражение его лица было кислым, как будто он наливал уксус.
– Нравится, Дима? – спросила Жанна Аркадьевна, которой прекрасно давалась роль гостеприимной хозяйки. – Что-то вы плохо едите…
– Я вообще-то борщ не сильно уважаю, – признался Гужев, глаза которого увлажнились и масляно заблестели. – Мне больше суп гороховый нравится. Такой, знаете, с зажаркой и лучком.
– В следующий раз обязательно приготовлю.
– Ну, следующего раза может и не быть. Это я вам по-дружески говорю. Такие вот дела.
– Наша дочь в опасности? – напрямик спросил помрачневший Леонид Герасимович.
– Вам сейчас не о Варе нужно волноваться, а о себе. – Гужев облизнул ложку, со стуком положил ее в тарелку и поднес рюмку к губам. – Это вообще принцип жизни, основополагающий. Думай о себе, а другие пусть сами о себе думают.
– Варя – наша дочь, – осторожно напомнила Жанна Аркадьевна.
– Родственные связи – вот что нас губит, скажу я вам. Короче, жизнь все-таки пустая и нелепая штука. Весь мир театр, а мы, сука, в нем актеры.
– Бабушка, а почему дядя ругается? – спросил Николка. – Он невоспитанный?
Гужев занес руку. Леонид Герасимович напрягся, готовясь вступиться за внука, но дело ограничилось беззлобным щелчком.
– Я сегодня добрый, – усмехнулся Гужев, допивая из тарелки остатки борща.
А через десять минут он уже сидел в туалете, производя звуки, напоминающие скачку мустангов по раскисшей прерии. Эти походы, постепенно выматывая Гужева, повторялись с удручающей регулярностью. Переглядываясь, старшие Добрынины поспешно собирали вещи. Николку, чтобы не лез с расспросами, уложили спать. Леониду Герасимовичу, взращённому в советских пионерлагерях, внезапно припомнилось, что там послеобеденный сон именовался «мертвым часом». В этом названии чудилось что-то ужасное, необратимое.
– Знаешь, – шепнул он жене, – я уже жалею, что мы это затеяли. И ужасно боюсь.
– Я тоже, – призналась она. – Но отступать нельзя. Иначе будет поздно.
Гужев, лежа на софе, поглаживал бурлящий, бурчащий и бормочущий живот.
– Еще таблетку дайте! – орал он, наивно полагая, что его лечат от расстройства желудка, а не наоборот.
Таблетка была выдана, проглочена и запита водой. Уже через минуту Гужев, постанывая, снова устремился в маленькую уборную, еще хранившую тепло и запахи его предыдущего присутствия.
Жанна Аркадьевна подала знак Леониду Герасимовичу. Стараясь не шуметь, они вынесли из кухни стол и втиснули его в узкий коридор напротив туалета. Теперь дверь не могла открыться, потому что сразу уперлась бы в крышку стола. Чтобы выбраться из уборной, Гужеву нужно было разломать в щепы преграду. Весьма трудное занятие, учитывая то, что ему придется действовать голыми руками в очень тесном помещении. Да еще в столь ослабленном состоянии.
Опустившись на четвереньки, Леонид Герасимович прополз под столом и перетащил чемоданы к выходу из квартиры. Жанна Аркадьевна вынесла из детской спящего внука.
– Эй, старые, бумаги дайте! – потребовал из туалета Гужев.
– Перебьешься, – отрезал Леонид Герасимович, невзирая на предостерегающий взгляд супруги.
Он просто не мог отказать себе в этом маленьком удовольствии. А рев Гужева, обнаружившего, что оказался взаперти, прозвучал для Леонида Герасимовича, как сладчайшая музыка. О последствиях он старался не думать. Как все мы, совершая очередной рискованный поступок.
Когда родители сообщили Варе о своем бегстве, она испытала невероятное облегчение. Мать позвонила, как обычно, на телефон Мошкова.
– Они в безопасности, – сообщила ему Варя и заплакала.
– Тогда ты смеяться должна, а не плакать, – рассудительно произнес он.
– Должна. Но не получается.
Понятное дело, что то же самое известие Юрий Эдуардович Лозовой воспринял иначе. Будь его воля, он бы собственными руками оторвал голову Диме Гужеву, но сейчас нужны были все бойцы, потому что ситуация явно выходила из-под контроля. Варя и грузовик как в воду канули. Порохов и Беспалов тоже не выходили на связь и трубки не брали. Это наводило на самые мрачные предположения.
Другой бы уже махнул рукой на алмазы и признал свое поражение, но Лозовой был не таков. Даже если нельзя восполнить потерю, необходимо поквитаться с врагами и предателями. Взаимоотношения основаны на страхе и уважении. Кто сильнее, тот и подчиняет себе остальных. Поэтому щадить нельзя никого. Жалость – удел слабых и убогих. Удел неудачников.
Юра Лозовой усвоил это еще в юности, когда повстречался с одним странным человеком. Звали его Филипп Антонович. Было ему под сорок, но, по его словам, он успел дослужиться до генеральского звания. Лозовой натолкнулся на него, когда следил за своей невестой Вероникой, гулявшей в роще с лупоглазым Саньком.
Вот тогда-то Филипп Антонович шутливо погрозил ему пальцем. Собственно говоря, этим жестом он выдал себя, потому что до этого момента неприметно сидел на каком-то замшелом пеньке под деревом. Заметив его, Лозовой смутился и ускорил шаг, но был остановлен окликом:
– Не убегай, сынок!
