Но были две вещи, которые он делал, независимо от обстоятельств, всегда и везде, – курил и ругался. Он не мог ругаться заочно, только глаза в глаза, и если рядом не было homo sapiens, способного достойно оценить виртуозность и глубину изрыгаемого, он на голубом глазу материл рыбу за то, что заглотила крючок, дерево за то, что выросло не там и мешает, двигатель за то, что не заводится, даже когда он трепал за ухом и нахваливал жившую при нем маленькую лохматую сученку по кличке Жужа, казалось, что он делает ей последнее предупреждение. Близко знающие его люди могли предположить – первое, что он сделал, покинув материнское лоно, так это закурил и послал куда подальше акушера.
Петрович, готовый взорваться в любую минуту, гордым орлом восседал на кормовой банке ялика, поджидая опаздывающих Морева со Шпаком. Первым появился Морев и, даже не думая оправдываться, получил порцию выстраданного негодования. Следом появился Шпак, и Павел Петрович переключился на него.
Завели двигатель, и пламенное дрючево Петровича потонуло в спасительном тарахтенье, направляемый опытной рукой, ялик заскользил на выход из бухты. Петрович успокоился и закурил.
Когда ялик был уже на приличном расстоянии от берега, он начал крутить головой и жадно хватать ноздрями воздух, потом свесился за борт и что-то пристально рассматривал в воде.
– Все, пришли, подвески ставьте на луфаря.
Петрович заглушил двигатель и положил ялик в дрейф. Через пару минут, дружно треща катушками, они вытащили первых луфарей.
– Ну, Петрович, ты просто волшебник!
Заканчивалось время утренних сумерек, вскрылись рассветные вены, и первые брызги солнечных лучей подожгли золотой купол Владимирского собора, свет от которого медленно разливался по всему Херсонесу. Морев невольно перекрестился.
– Красотища-то какая неземная.
Наблюдая за молодежью, обильно осеняющей себя крестным знамением, Петрович с выражением глубокого личного горя на лице и с искренним отчаянием в голосе выдохнул:
– Эх, славяне, такую религию просрали!
– Петрович, ты это чего?
– А ничего! Бьетесь лбами об алтарь, креститесь, а Библию хоть раз от начала до конца прочли?!
Морев неуверенно промычал:
– Ну читали.
– Вот именно, что «ну»!
Он злобно зыркнул в сторону Шпака.
– А ты, шалопут? Есть хоть одна заповедь, которую ты не нарушил?
Шпак напрягся, поскреб макушку, потом с облегчением выдохнул и, смущенно улыбаясь, промямлил:
– Есть – «не убий».
– Ну хоть что-то. Прочувствуйте вы, дурьи головы, – Бог не в церкви, туда ходить – только душу поганить. Бог в нас, в природе, а попы и сами не знают, чего городют. Вон сколь христиан развелось, и католики, и протестанты, и православные, какие-то нехалкидонские церкви. Хрен их разберет, и главное, спорют чуть не до драки, догматы у них, вишь, не совпадают. Я вам так скажу, вера – она или есть, или ее нет, а как ты, грешный, крестишься – справа налево или наоборот, не суть, и когда ее религией подменяют и на коммерческие рельсы ставят – тогда все, конец. Это ж надо, Льва Николаевича Толстого сиволапые от церкви отлучили!
Петрович ловким щелчком бросил за борт окурок и закурил новую сигарету.
– Мир с ума сошел, людей в животных превращают, общество потребления, мать его, историю переврали, а как без корней жить? Вот недавно выяснилось, что люди произошли от древних укров. Спасибо, просветили. Но ведь пройдет лет десять, пятнадцать, и вырастут дети, которым эту хрень преподают, и будут они в это верить и потом детей своих этому научат. И не только хохлы чудят, и мы свою историю переговняли напрочь, вон один умный германец сказал, что немцы – это бельгийцы с манией величия, а пруссаки это – славяне, забывшие, кем были их деды.
Морев снял с крючка очередную рыбу и бросил в садок.
– Ну ты, Петрович, даешь! А корейцы, значит, – это китайцы, которые думают, что они японцы?
– А ты вообще молчи! Ты родословную своей собаки знаешь лучше, чем свою собственную. Как вы все живете? На работе воруете, врете по поводу и без повода.
Презрительно скривив рот, он махнул рукой в сторону Шпака:
– По бабам шляетесь.
Шпак обернулся к нему вполоборота:
– А чего сразу я? Я рыбу ловлю.
Петрович безнадежно покачал головой:
– Господи, кому я все это толкую? Вы ж про людей хорошее только на кладбище говорите…
Дальше пошел винегрет из ведической традиции, учения великого индуса Ошо и богатого жизненного опыта Петровича, слегка приправленный христианским учением. Между тем садки наполнялись отборным луфарем, а радости почему-то не было.
Через полчаса наводная проповедь Павла Петровича подошла к концу.
