Я снова плакала перед рвущем мне душу полотном, как делала это и раньше, но теперь не убежала прочь. Усилием воли заставила себя остаться с ней, пока ночное небо не начало светлеть. В любой другой день в этот час я уже трудилась бы в пекарне. На самом деле, пекарня работала сейчас и без меня: Астер уже наверняка отправил хлеб в печь. Айрис должна была вот-вот открыть двери булочной. Я же была не готова немедленно заниматься выпечкой или общаться с покупателями. Дождусь, решила я, пока темнота за окном поблекнет, и отправлюсь встречать рассвет в лесу — с луком наперевес и невыносимой болью в сердце.
Кинув последний взгляд на лицо сестры, я аккуратно накрыла полотно, как будто оно могла пострадать от моей неловкости, и пошла одеваться и прощаться с Питом. Лишь в тишине леса я смогла побороть это болезненное чувство, прежде чем лицом к лицу встретить новый день.
***
— Айрис, спасибо тебе, что задержалась, — сказала я, когда мы убирались на кухне перед тем как закрыть пекарню. Я дважды проверила печи, потушены ли. Хотя знала: их снова предстоит раскочегарить всего через каких-то восемь часов, когда Астер и новый помощник пекаря, Нед, придут и заложат в них первую за день партию хлеба. Но я так часто слышала от Пита, как важно проверять перед уходом печь —, а лучше дважды или трижды — что всегда была начеку. Подхватив пакет с хлебом и булочками, я следом за Айрис вышла и заперла входную дверь.
— Увидимся завтра! — попрощалась она, когда мы дошли до ее дома.
— Верно. До завтра, — откликнулась я, глядя на небо и подставляя лицо теплому летнему ветру. Невероятно, но уже была середина июня. В этом году лето было не таким жарким, как обычно, и больше походило на весну. А я ведь так любила весеннюю погоду. Два месяца трудясь не покладая рук в нашей пекарне, я так напиталась жаром горячей печей, что и зимой бы не замерзла. И я шагнула навстречу теплому вечеру, а ласковый ветерок нежно сжимал меня в своих душистых объятиях.
Подойдя к памятнику с языками пламени в центе города я как всегда обошла его по кругу — как всегда обошла его по кругу — это был мой личный, почти ежедневный ритуал — я опустилась к прозрачному стеклянному основания, символу жизни, сотканному из очищающего пламени революции. И вновь стала читать имена, которые были высечены на основании светильника, похожего на слезу. Само же основание напоминало юркую металлическую змейку, танцующую в опасной близости к огню. Внимательнее приглядевшись, я разобрала надписи на самом верху, дороже которых у меня не было.
Примроуз Эвердин (доб.) Китнисс Эвердин, Пит Мелларк
Китнисс Эвердин, Хеймитч Эбернати (доб.) Пит Мелларк
Я провела пальцами по имени сестры и произнесла вслух как заклинание: «Примроуз Эвердин. Прим. Утенок». В последнее время я больше не избегала произносить ее имя — не то, что в предыдущие полтора года, которые миновали с тех пор, как ее у меня отняли. Каждый раз, когда оно срывалось с моих уст, у меня сжималось горло, но я заставляла себя делать это снова, снова и снова, пока не подходил к концу мой повседневный запас мужества. Медленно отступив от памятника, как будто бы он мог на меня накинуться, и повернулась, чтобы без промедления продолжить свой путь через площадь.
Сбавила шаг я лишь в конце улицы, когда остановилась перед массивной деревянной дверью с медным молоточком — дверь эта явно видала лучшие дни.
Невольно разволновавшись, я быстро поднялась по лестнице, скача через две ступеньки, и сперва постучала в дверь, прежде чем просунуть в неё голову.
— Ровена? — окликнула я.
— Китнисс? Проходи. Я как раз заканчиваю заполнять последнюю карту, — из кабинета послышался голос Доктора Агулар.
— Вроде всего горстка людей живет в Двенадцатом, а бумажной волокиты завались. Почище чем у мэра Гринфилда, — ворчала я, шагая дальше по коридору.
Доктор Агулар подняла голову, когда я вошла, ее глаза недобро сверкнули.
— Здесь живет все-таки побольше, чем просто «горстка», и у меня, в отличие от мэра, нет Эффи Бряк, чтобы сражаться с, эм… бумажной волокитой. Иначе я бы уже все закончила.
Я невольно усмехнулась — как будто пузырек воздуха поднялся со дна озера и лопнул. Припав к подоконнику, я скрестила руки на груди, поверх клетчатой рубашки, и только тут заметила что на руках у меня после целого дня в пекарне все еще оставалась следы работы в пекарне, хотя я их и помыла. Я с нетерпением ждала, когда же мы отправимся туда, куда собирались, и Ровена не могла не заметить что я дергаюсь.
Кстати, мои руки все еще и пахли мукой и специями — два месяца назад этот запах спасал меня из омута отчаяния, когда мне особенно остро не хватало Пита. Однако теперь, хотя мое сердце все так же по нему томилось, запах больше не сражал меня наповал. В пекарне он был повсюду, и упорно лип к моей коже, как свежее тесто. Хотя я все еще бессознательно жадно его выискивала и от его присутствия мне было как-то спокойнее, ибо казалось, что Пит все-таки рядом.
Ровена возникла рядом будто из ниоткуда.
— Опять нюхаешь руки? — спросила она с беспардонной иронией.
