— Эффи велела мне составить список всего хорошего, чему я когда-либо была свидетелем. Это помогает, — моя щека лежат у него на груди, и ожерелье из морских ракушек впивается мне в висок. — Я так ужасно тоскую по ним, Финник. Как долго я умирала от желания вернуть их обратно, — это я произношу я так тихо, что даже сама не уверена, что он меня расслышал.
— Я знаю. Это веха на твоем пути. Ты ведь так близко. Всего лишь вопрос времени, — бубнит он мне в волосы, и тут мое видение расплывается. Я больше не борюсь с этим — конец, увы, неизбежен. Просто держусь за Финника пока могу.
— Хорошая девочка, — говорит он, растворяясь в моем подсознании.
Открыв глаза, я поняла, что нахожусь в нашей с Питом спальне, в Деревне Победителей. Я инстинктивно ринулась на его поиски, но место рядом все еще пустовало, и мне не суждено было с этим свыкнуться. Зная, что больше не засну, и собралась вставать. Такие сны, как сегодняшний, были желанной альтернативой кошмарам, и я восторженно ждала их прихода. Но иногда, как, например, сегодня, тоска после такого сна терзала меня сильнее, чем обычно. Стоило вспомнить о Прим, и горе забилось во мне, причиняя почти нестерпимую физическую болью. В непреодолимом желании коснуться той, что была для меня навсегда потеряна, сколько бы я ни искала ее, сквозило что-то предельно безнадежное, опустошающее. Ее здесь больше не было, и от этой мысли меня терзало горькое отчаянье.
Мой взгляд упал на телефон, который я вчера водрузила поверх подушки. Стоило поднести трубку к уху, и я услышала многозначительную, «беременную» тишину, в которой тихонько Пит тихо посапывал во сне. Перед моим мысленным вздором предстала красочная картина, как он развалил на кровати, со спутанными со сна волосами, расслабленным лицом. Я аккуратно положила телефон обратно, словно мое резкое движение могло перенестись по телефонным проводам и разбудить его. И хоть в этом и не было смысла, но я старалась не шуметь, когда надевала халат и выходила из комнаты.
Мой путь лежал в его мастерскую. Я не любила часто здесь бывать: это было его укромное местечко, убежище, хотя он всячески старался, чтобы я чувствовала здесь себя в нем желанной гостьей. Пит раскрывался передо мной весь, без остатка, без колебаний звал меня в свой мир, и это порой вызывало у меня чувство вины, ведь сама я была совсем не склонна к подобной откровенности. По иронии судьбы, его отсутствие заставило меня больше перед ним раскрыться, и оказалось, что для этого физическая близость не является непременным условием, как и возможность быть все время рядом. Оставались лишь слова, и хотя они никогда не были моим сильным местом – все, что только могла сказать, я изливала ему в наших телефонных беседах.
Бродя по его студии, я разглядывала его картины. Он предусмотрительно накрыл холстом те, на которых была изображена арена, и отложил подальше. Тут и думать было нечего — с их помощью он пытался очистить сознание от того, что зачастую наполняло его кошмары. Пит говорил, что однажды он сожжет их, но пока он еще к этому не готов. И я его понимала: на этих картинах было изображено то, без чего я охотно бы обошлась, но пока не была готова убрать в дальний, пыльный чулан памяти.
И как по волшебству, я отыскала именно ту картину, ради которой сюда явилась. Пит спрятал и ее тоже, поскольку знал: я могу быть не готова её увидеть, но она уже попадалась мне на глаза во время одной из моих предыдущих вылазок в мастерскую. Когда я впервые ее заметила, шок был настолько сильным, что едва не грохнулась оземь. Но после нескольких визитов сюда я смогла совладать со чувствами, которые вызывала эта картина. Так что сейчас я присела, чтобы подробно её рассмотреть.
Он изобразил Прим, какой она была когда-то. когда мы жили здесь, в Дистрикте Двенадцать. Причем такой, какой она была еще до нашего с ним Тура Победителей. На щеках ее играл румянец — здоровый вид ей придало долгожданное обилие еды. Одета она была в желтое платье с изящным лифом и ажурными рукавчиками. Вырез платья украшал желтый бант. Светлые волосы сияли, как будто в косу был вплетен солнечный лучик. На руках у нее удобно устроилась коза Леди — и тут я поняла, насколько юной она выглядит на этой картине. Усевшись перед полотном по-турецки, я прикоснулась к чуть выступающим мазкам. Словно то самое небо из моего сна картина вблизи оказалась сочетанием линий и кругов, каждый и которых по отдельности ничего не значил, но вместе сливались в портрет человека, которого я любила когда-то больше всего в мире. И любовь эта никуда не делась. Прим ушла, но не забрала мою любовь с собой. Это чувство чуть не убило меня, и продолжало доставлять мне муки каждый день, ведь я не могла заставить себя смириться с этой потерей, хотя прошло уже больше года.
