Ют, участок ровной поверхности, ограниченный со стороны носа траловой лебедкой, а с кормы — слипом, превратился в фотоателье. В центре, вдоль промысловой палубы, раздутым горным хребтом возвышался переполненный трал. Ближе к схлестнутому зеву, у квадратной пооббитой крышки приемного бункера рыбной фабрики, на удивление Нонны, нашедшей для себя удобное заветрие, на серо-бурой слизи от налимов и бычков у морского льва (сивуча) раскатились передние гнутые ласты, как резиновые. Нонна — в одной руке карандаш, в другой раскрытый альбом для рисования — отказывалась верить, что такой зверь мог двигаться на самом деле: огромный и мягкий, вроде без костей.
Отмытый в морской пене трал излучал матовый свет, изредка ворочающийся лев горел ярко-рыжим костром, рыбья, налипшая на него сельдяная чешуя вспыхивала голубыми огоньками, как легкая и нарядная царская мантия. А вокруг дергался вперед-назад мандариновый цвет: зюйдвестки, клеенчатые, не обмятые еще куртки, брезентовые, выпущенные поверх сапог штаны.
На добытчиков, всегда значительных, молчаливых и медлительных, как будто что-то нашло: вовсю горланили, скакали, приседали, забегали за траловые, хранимые у борта доски, влезали на ребра «карманов», взбирались по стрелам грузовых лебедок. Фотоаппараты у них чмокали, как от удовольствия: «Есть кадр, есть! Замечательно!»
Добрый-предобрый лев позволял подойти к себе и погладить, любовно, как старого приятеля, потрепать но жирной холке или обнять, припасть к плечу, расправить надвое капроновые усы.
Позади льва, между бугорками его ушей, Нонна видела Зубакина у дальнего, никем не заслоненного бота.
«Мой капитан! У, какой глыбастый!» — ликовала она, как преуспевающая дева-завоевательница.
Хотя он не вышел ростом, плечи не растягивали фуфайку, как у Клюза, а все-таки в нем таилось что-то очень свое, наверняка не подлежащее обычной шлифовке. На его скульптурный портрет понадобилось бы подобрать что-то чрезвычайной твердости, непременно перемешанного черно-белого цвета, лучше всего со дна океана, где все подлинное не подвергалось тем воздействиям, какие изменили сушу. А высекать следовало только решительно и быстро, на одном дыхании, не иначе.
Львов, или сивучей, а еще точней — ушастых тюленей, вытягивали в трале наверх, приподнимали, перекладывали, вытряхивали с буйным, поразительно живучим уловом на палубу. Что для них припасал Бич-Раз? Чаще — рыбу. А то кальмаров, какие посвежей, или что-нибудь более аппетитное.
Щедрый кок подкинул очаровательному льву краюху хлеба. Так ведь учит мудрость Востока: встретил кого-то, торопись сделать для него приятное, ибо нет уверенности, что доведется то же самое сделать когда-нибудь еще.
Лев не знал, как быть с хлебом.
— Впервой это ему, как мне океан, — подметил Кузьма Никодимыч. — А ты разжуй! — подбросил льву сухарь из своих старых запасов.
Заведующий производством Зельцеров вертелся там же тощей текстильной обтиркой среди плотных, как булыжники, оголтело быстрых, сплошь мандариновых силачей, кричал — только не в полный голос, без воодушевления, скорее только затем, чтобы его потом не обвинил Зубакин, что никак не обозначил собственное присутствие, позволил в рабочее время баловство.
— Хватит! Прекратите, язви вас. В рыбцехе простой механизмов.
Действительно там над всем владычествовал север. Остановились транспортеры. Что подавали бы они? В бункере уже везде заскребли, все углы. А льву было что за дело? Солнце уперлось ему прямо в бок, пригрело. Он, мокрый, стряхнул с головы воду и чихнул.
— Тоже какие!.. — скандалил Зельцеров. — Выпроваживайте ластоногого туда… — показал носком сандалии, надетой на босу ногу. — Кому говорю? — замахнулся на льва. Осмелев, схватил весло.
Вылезшие с фабрики (нечего было мыть и упаковывать!) стянули с себя непромокаемую, изнутри сырую от пота одежду. Выбивальщики набросили рубахи на сетчатое ограждение левого «кармана» — пусть сохнут.
— Ты по-хорошему попробуй! — наставительно сказал Зельцерову тралмейстер. — Как знаешь с кем?.. С тезкой. Вы тут двое львы, а мы — увы!..
— Как это я упустил! — повеселел Зельцеров.
Сначала захохотал Дима, за ним — весь ют.
— А то сразу скандалить!.. Истинно, манеры выказывают нравы, — сказал Клюз.
Ко льву — он как раз поджал под себя задние сросшиеся ласты — с тыла зашел Бич-Раз, сказал:
— Наел ряшку-то! Как стармех!
— Он же с Аляски приплыл. Переходи на английский, — опять вмешался тралмейстер.
— Гоу хом[20], — сказал начальник рации.
— Лев и собаки — одно семейство, — выказал удовлетворение от собственной осведомленности Бавин.
— А клыки-то у него!.. — показал камерой самый расторопный добытчик. — Я те дам! Загнутые!
Второму штурману льстило быть с добытчиками запанибрата, прилип к ним:
— Петлю бы на него из чего-нибудь накинуть — и за борт!
— Удушим еще! — не сводил со льва влюбленных глаз Клюз.
— Н-о-о! — подсунул под льва доску Ершилов. — Тоже нашел где. Чего ты? Вставай, лежебока. Думаешь, без тебя не обойдемся. Брось. Скачи к себе.
Лев только заколыхался, как налитый теплым жиром. Ни одна кость нигде не приподняла у него кожу.