Не совсем сознавая, что все позади, больше уже не задохнется, лев сидел в сельдяной яме, как после большого перепоя (сравнение Бича-Раз). Чтобы он поскорей вернулся к жизни, Ксения Васильевна вынула нашатырный спирт. А на что способен зверь? Игнатич не дал Ксении Васильевне протянуть руку: не взбесился бы еще?
Звероватый Зубакин, уже распаленный гневом, с последней ступеньки трапа не сошел, как обычно, а соскочил, весь устремленный к льву, с согнутыми в локтях руками.
У Нонны прервалось дыхание. Она растерла грудь, сдавила горло. Всего на миг — не больше! — поверила, что ей это пригрезилось. Ничего не будет наяву, стоит только открыть глаза.
Нет, так действительно не могло быть. Нонна уверяла себя: «За бортом океан. Он в гневе — от меня норовит куда-то ускользнуть палуба. На ботдеке беспрерывно грохочет труба: трах-тах! Что же она вкладывает в свои слова? Это реально. То, что бьет в мои уши. Могу так. Заткнуть. А лев-то к чему? Обаятельнейший. На редкость мирный. Тянет к себе переднюю влажную лапу-ласту. Как безнадежно увяз на твердом месте. Но — мне не смешно. Легкого на ногу Клюза понесло — куда? Ко льву? Что задумал?»
У Димы в зубах торчала раскуренная папироса. А тот же ракетно быстрый Зубакин чего-то никак не находил — крутил головой.
Все повернулись назад — лев остался за спинами.
— Романтики! А ну кыш отсюда! — взревел Зубакин, схватил болдушку.
Во всякое время он чувствовал себя признанным. Ездил на всемирный конгресс рыбаков в Канаду. Сам главный конструктор Николаевской верфи приглашал его осмотреть траулер новой конструкции ради только одного — услышать замечания крепко думающего специалиста.
Дима чуть отодвинулся. Игнатич присел. Отступая перед Зубакиным, Плюхин не знал, куда деть руки. «Ну, если распорядится капитан… Я послушаюсь. Выдворю животное. Нет, так что? Здесь есть еще кое-кто. Нечего мне лезть».
Мгновенный, подлинно капитанский удар чуть не пропал даром, своротил у льва нос. Тотчас же что-то невидимо рухнуло. Если не так, то что сделалось с людьми? Почему никто не двинул ни рукой, ни ногой?
Не подал голоса?
Лев ополоумел от свирепейшей боли, сидел смирно. Сдал к траловой лебедке. Тяжело, борясь со своей слабостью, сел на хвост. А как потом выгнул хребет, где взял силу? Полез сквозь строй добытчиков на Нонну.
Еще быстрей, чем раньше, и зловещей, наверняка сильней, разяще, словно во все стороны света сверкнула раскрученная болдушка. Второй удар Зубакина пришелся льву в лоб. Так бить нужен особый талант.
— Старпом! Тащи крюк. Зельцеров, сейчас же за лебедку!.. Зацепляйте его, волоките. Крабы съедят.
Зубакин запалился: «Спас я тебя, Нонна. Не дал подмять».
А лев уже ничего не мог, расплывался по палубе. Только глаза у него никак не закрывались, смотрели на кусающую губу Нонну не то с тоской, не то как бы о чем-то умоляя, — выпуклые, умные, ни в чем, ни перед кем не виноватые… Дрожа, глотая слезы, она поняла, каков человек Зубакин, с чем ей никогда не справиться, не хватит характера. Ужаснулась. «Какой муж! А-я-ай! А произведение?.. В целом-то взять! Что ты? Ни то, ни другое! Все, жить не к чему!»
Не ровно, сбиваясь, в левый борт, в подрезанную корму «Тафуина» ударял океан, как возмущенный немой. Тут же, на уровне верха вентиляционных колонн, парили, не смея крикнуть, кайры.
— Испачкались? Я сейчас… — испугался Зельцеров. Услужливо, по-лакейски, подскочил к Зубакину с паклей.
Потрясенная, неузнаваемая Нонна не видела, как на плахах, где погиб лев, смешно шлепал ластами, прыгал, упирал во все носик львенок: в ваер, в настил на палубе, в бочки с рыбьим жиром, в сломанную ножку ее мольберта, в туфлю Сереги. Был он совершенно безобидным, прехорошеньким щенком, высматривал, с кем бы пошалить.
Зубакин пригляделся к нему, втянул в себя воздух.
— Куда вы ее?.. — стребовал с Лето болдушку.
Ни мгновения не потеряла Нонна. Кулаки к глазам — смахнула слезы. Громко, вроде издали, позвала Назара и всхлипнула, как злодейски обманутая:
— Товарищ первый помощник! Что же вы?.. А?.. Стоите — истукан. Или это, по-вашему, не изуверство? Я вас после еще больше презирать буду!.. О, бог ты мой! — разрыдалась.
Если может быть изваяние прочного здоровья и вежливости, то Назар как раз походил на него со скуластым, по-сибирски бесхитростным лицом, если еще ко всему не простоватым. Бросил обмывать свой клеенчатый, длинный фартук, и вода из того шланга, какой держал в левой руке, направленно била головки его сапог, тоже яловых и нелегких, как у капитана.