— Что вы? Пока то, се.. — Боцман принял решение первого помощника. Однако оно могло измениться.
Не так-то просто осуществлять справедливость! Назар вцепился в полотно — разжал пальцы. Все этапное мгновенно пронеслось в его голове: и двуступенчатый отход из Находки, когда матросы не успели закусить, и списание Малютина без разбора на партбюро, и отстаивание Кузьмы Никодимыча, и нервотрепка с Олюторкой. Собрания же как не было!
А рулевой Николай подбирался к узкой части торпеды с деревянным брусом. Присел, как за бруствером окопа.
— Мне необходимо определиться, — сказал Плюхин.
— Конечно, — подтвердил Назар.
«Пожалуйста, четвертое существенное условие. Мешкать нельзя», — сказал себе. Глаза его сами отыскали парусину.
— Назар Глебович! Используете свое служебное положение. Заставляете всех нас насильно жить только для завтра?
Все взвесив, Назар дал получше увидеть себя, приподнялся:
— Стыдно! — сразу еще ругливей: — Нельзя так, говорю. — Потом перевел взгляд на сопки и одним, по-особому произнесенным, словом напомнил о том, какой стране принадлежал «Тафуин». Как бы призвал блюсти себя: — Товарищ!.. — помаячил Зельцерову-паникеру.
Для Венки не существовало двух Алясок. Плавание енисейского казака Семена Дежнева, дерзкий бросок в неизвестность экспедиции Витуса Беринга, открытие пролива между Азией и Америкой, островов Диомида, Святого Лаврентия, высадка на голый берег подштурмана Ивана Федорова, зимовка промышленника Пушкарева у пролива Ионицкого, поселение Степана Глотова на Кадьяке, а Потапа Зайкова на Унимаке, закладка Российско-Американской компании с монопольным правом на все промыслы и полезные ископаемые северо-западной оконечности США с ее брошенными в океан, к России, Алеутами — все соединилось с настоящим. К тому же физически Аляска находилась под боком. Память о благородстве первых русских ничего не заставляла сделать, и не учесть ее он не мог так же, как Варламов Спиридон, Игнатич, рулевой Николай.
Куда-то ткнулся Ершилов. Назар взял за плечи Бичнева, сказал:
— Я хочу уважать вас!
Подтолкнул, таким образом, пособить Николаю принайтовать торпеду.
Не успокоясь, Назар принудил подойти поближе Зельцерова:
— Слушайте! Вы!.. — сказал с большим нажимом.
— На абордаж берет карьериста первый помощник… — шепнул себе начальник рации.
У Зельцерова на лице растерянность сменилась испугом:
— А что я? Что? Конечно!..
Не проронил ни слова только Лето.
— Ты на чем настаиваешь? — Варламов Спиридон встал перед ним огромным утесом.
— Что ни прикажут. Смайнать — не возражу. Принайтовать — тоже, — сразу с надеждой посмотрел, как Зубакин выскользнул из люка жилого отсека.
Первый помощник никуда не торопился, вроде сдавал вахту капитану, сказал:
— Влипли. Теперь уже нам никуда… Не улизнем. Закрепим ее, — пнул в торпеду.
— Чего-оо? — Зубакин взъярился, как шторм. Сразу же заставил себя вникнуть в услышанное. «Ага, понял. Первый помощник всех подготовил выполнить мой приказ беспрекословно, точно и в срок».
Все, как само собой, приблизилось к штилю. Боцман отправился заготовить сигнальные флаги: «У меня опасный груз. Ни в коем случае не подходите ко мне».
Перед трапом на ботдечную палубу Зубакин снова зашумел:
— Ершилов!
Могли понадобиться все боты. А когда запускали в них двигатели?
Роль рупора взял на себя Бичнев. Выругался:
— Где-то опять он живет в свое удовольствие?
Глаза осьминога видели, как боцман завязал на торпеде морской узел и отер руки. Они загустели в тени Кузьмы Никодимыча, снова сделались ясными… Отразили Назара, думающего о том, что справедливости противостоял один Зельцеров. Но не потому, что был хуже всех. Как раз наоборот. Привык верой и правдой служить производительности как завзятый технарь, душа его прозябала.
Четыре моторных бота держал океан. Они, белые, с обычными крутыми бортами, так же спасали свои носы среди наглых выплесков — задирали их, припадали в ложбинах и влетали на сводчатые поднятия ничуть не хуже кочей русских казаков. Так же, как сто лет назад, поддавал уилливо, пока только поверху. Приподнимались, заваливались, сползали здесь и вдали переменчивые, все в рытвинах хребтины побольше, поменьше.
Сколько ни куталась Ксения Васильевна в брезент, не убереглась от холода.
— Ох! — разобрала тесемки оранжевого пробкового жилета, нашла вырезы для рук и то, что уцелело от раздавленной сигнальной лампочки.
В зимней воде, среди лохматой, бело-мглистой рвани, тонущим возле рефрижераторщика индивидуальные спасательные средства помогали только верить в счастливый исход, как расхожие безделушки-талисманы.
На последнем, четвертом боте, сверкнул металлический парусник — на темном белый треугольник. Боцман поглядел на него. За лишнюю вещь полагалась выволочка. А если повторялось изначальное? Могли же в экипаже возродиться те же отношения, какие были естественны в давней жизни, с большей близостью к океану-батюшке, в блеске красоты борений?
