— Знаете, почему я здесь с вами? — спросил. — Нет? Дай, думаю, на путь наставлю своего Венку. А насчет болтанки!.. Я ее нигде не выносил, в том числе на самолетах. Словом, знал, на что шел.
— Куда там!.. — спряталась за смех Ксения Васильевна. — А кто у нас на «Тафуине» матрос-прачка?
— Я. Вам же это прекрасно известно!
— Между прочим, завтра банный день. Вымоется экипаж, а постельного белья на смену нет, оно все вышло. Как хорошо!
Без вины виноватый Кузьма Никодимыч ожил еще больше, у него хватило силы перевернуться на спину самостоятельно. Пожаловался на слабость.
— А-а-а!
— Преставлюсь, по-вашему?
— Я же тем, у кого морская болезнь, ничего не выписываю. Ни бюллетеня, ни справки.
— А нельзя ли мне какую-нибудь таблетку?
— Пойте.
— Нет, вы серьезно, что ли? Ксения Васильевна?
Всякого размера овальные холмы, все как бы под унылой земляной коркой, ломались и ползли какой куда на случайных валах. В такт им Кузьма Никодимыч замирал, изо всех сил старался подавить в себе очередной, еще больший тошнотный позыв бежать к борту.
Напротив «Тафуина» одинокий остров отбивал трепака: взлетал в поднебесье, падал и тотчас подскакивал. На самом-то деле он пребывал на месте, как и должно быть. Это било-колотило и швыряло «Тафуин». Неспроста же у Кузьмы Никодимыча все внутренности ходили ходуном: вверх-вниз.
«Запеть, что ли? Может, в самом деле… прописала Ксения Васильевна, вылечусь?»
— «Расцветали яблони и груши…»
Ему опротивело вечно за что-нибудь придерживаться, сознавать, какой невыносливый, совсем никуда, — на мыло никто не возьмет. Потому песня у него получилась похожей на слабенькое дребезжание.
Чуть мористей размещалась банка, или отмель, напоминающая модную женскую туфельку, разделенную посередине меридианом смены дат. Послушный Плюхину «Тафуин» норовил зайти с выпущенным тралом от северной оконечности еще одного острова и оказаться возле каблучка, где вились крупные, все как на подбор, окуни. А дрейф делал свое дело: ваеры несло на носок, усыпанный вулканическими бомбами.
Кузьма Никодимыч силой заставил себя представить певунью Катюшу на высоком берегу. Она явилась в обличье его жены, матери Венки, как будто не могла быть другой. Тряхнула коротко остриженными волосами, повела плечом под белой свободной кофточкой.
— Куда?.. — Плюхин грозно заставил Кузьму Никодимыча остановиться. — Вы без гляделок, что ли? Я говорю, без глаз? Кузьма Никодимыч? Вам своих ног не жалко. Можно ведь обойти.
Как раз у слипа — наклонного проема в промысловой палубе с уходящим в воду дном — Назар за тралмейстера выбирал слабину тонкого, вывоженного в чем-то вязком троса. Кузьма Никодимыч взирал на него с надеждой, что не позволит Плюхину распоясаться, ткнул в свой плотно сомкнутый рот, замычал и рухнул, сбитый делью спускаемого трала. Каким-то образом изловчился перевернуться. Он уже на коленях. Не поздно? Сбоку от него — исскобленная ржавчина стенки, впереди — приподнятый бугор, весь из белых, на стороны летящих разломов.
Как выйти на каблучок увертливой туфельки — поперек течения или иначе? Повдоль проще. Такой вроде непогрешимо правильный, Плюхин взбивал воду впустую, опасливо подбирался к окуневой отмели, и всех его уловов не хватило экипажу на полдник.
Назар взгромоздился на щитовой стол штурманской рубки, как на обыкновенный стул, поерзал на нем — очень удобно сидеть.
— Запусти свой сачок в самую гущу! — предложил Плюхину с таким воодушевлением, будто точно знал, что по-другому нельзя.
— Так, что ли? — Плюхин (выловленные тралом камни словно лежали на его плечах!) провел карандашом по карте и коротко хихикнул: — Рисково! — Уткнулся в академически точно вычерченный промысловый планшет.
У Назара уже кончился запас средств убеждения («Помоги ему попробуй! Ничего не получается»). Обиженно, насмешливо, презрительно посмотрел на Плюхина, скованного опасением, как бы не ошибиться. Ударил кулаком в переборку, сказал:
— Кто я перед тобой? Какой-то сухоход. Так? Профан, если точнее. А ведь вижу, как еще можно, — не то что ты.
Он переживал оттого, что Плюхин не отваживался дерзнуть — отказаться от единственно вроде бы возможной схемы траления.
На промысловой палубе добытчики в ярких оранжевых зюйдвестках, в точно таких же перекошенных, удлиненных складками робах забухали тяжелыми сапожищами. Кто-то из них — рост больше, чем у рулевого с бородой викинга, — запробирался с воздетыми руками к срезу кормы. Почти такой же устремился к тросу со скользящим блоком: зацеплять крюк. Кому-то пало на ум, что самое время оттащить подальше тросы-подхваты, наклонился к ним, дернул и упал на спину к ногам тумбой стоящего лебедчика…
Тралмейстер, вроде озоруя, покатил ногой, пинками, кухтыль, поправил его на пути к бобинцам. Перед ним мелькали, оставаясь слева-справа, еще нераспочатые, прихваченные к палубе по-штормовому бочки с солидолом, тавотом, керосином… Кончай, не то свалишься туда же, откуда едва удалось вызволить Кузьму Никодимыча.
