Сколько бы она ни говорила себе, что за героиней приятно наблюдать со стороны, однако же она поставила себя именно на место дуры-Клодины. Стало быть Натт — это обманчиво-хороший парень-машинист, а его противная мамаша — леди Марголотта (Гленда с удовольствием отметила про себя, что перестала мысленно называть её Госпожой, как делали все в Убервальде). И что же это выходит — она пожелала Натту смерти? Гленда ужаснулась, но размышлять не перестала.
Нет, смерти Натта она определённо не хотела, тут и думать нечего, а машинист просто сильно не понравился ей ещё в самом романе — слишком уж он был гладко-положительный. Гленда таким не доверяла, вот и преувеличила его плохость, чтобы воображаемая Клодина не слишком страдала от потери. Но в остальном… Приходилось признать, что всё, чем она занималась с начала поездки — болтовня со стражниками, готовка, внезапные покупки, чтение, даже разговоры с Ветинари — в общем, всё это нужно было ей для того, чтобы не думать о Натте. О том, как же так вышло, что она сбежала из дома, а он не поехал за ней. О том, когда же всё сломалось настолько, что его поступок вызывал скорее обиду, чем тоску.
Гленда не скучала по объятиям Натта, по его голосу, по возможности обсудить с ним что-то. И это не вчера началось, это продолжалось… Да, довольно долго. Пожалуй, “медовый месяц” закончился, как только они переселились из Дальнего Убервальда под крылышко к леди Марголотте, то есть, где-то через полтора года после того, как уехали из Анк-Морпорка.
Они строили собственный дом, помогали оркам освоить “цивилизованное поведение”, работали не покладая рук плечом к плечу. Это было больше похоже на крепкую дружбу, чем на те чувства, которые положено испытывать друг к другу мужчине и женщине, когда они образуют пару (ну, или мужчине с мужчиной, если речь шла о типах, вроде Пепе и Тупса; или женщине с женщиной, если вспомнить парочку знакомых Гленде служанок из университета). В общем, в этом не было того огня, о котором писали в романах. То есть, Гленде казалось, что изначально он был, но по ходу дела, кажется, подрастерялся.
На самом деле она не имела ничего против крепкой дружбы. Это намного вернее, чем страстная любовь, которая вспыхнула и сгорела, считала Гленда. А что касается огненной страсти, в библиотеке леди Марголотты было несколько книжек — совсем не детских и с весьма интересными картинками. Гленда думала, что добрая половина этого — чистая выдумка, невозможно же на самом деле так изогнуться! Но кое-что из этих книжек они с Наттом взяли на вооружение, и это было… Приятно. Даже более того. Так почему же, исступлённо спрашивала себя Гленда, почему, чёрт возьми, сейчас она не чувствует потери? Злость — да, обиду — да, но также и освобождение. Будто за спиной у неё постепенно распрямляются смятые ураганом крылья. Будто это её, а не наттовы цепи перерубили мечом, и надо скорее бежать, бежать без оглядки, пока кто-нибудь не вернул её…
Вернул куда? Не в рабство, нет. В серость. В обыденность. В правила и пользу. Под гнёт невидимой, но ощутимой дубинки, которая в Убервальде вовсе не воображаема и находится в руках у леди Марголотты. Гленда тяжело выдохнула. Значит, всё дело в леди Марголотте? Да, скорее всего, в ней. Должно быть в ней, иначе получается, что Гленда ошиблась с самого начала, а ведь так не должно быть! Ведь если бы… Если бы Натт всё-таки догнал её, и вместо того, чтобы возвращаться домой, они оба поехали бы в Анк-Морпорк… Конечно, Натт никогда бы не бросил свой народ, тут и думать нечего, но гипотетически — если уж фантазировать, это наверняка доставило бы ей удовольствие.
Гленда попробовала представить себе прогулку по Охулану в компании Натта и… Нет, она не могла сказать, что его присутствие сделало бы её более счастливой. Это было бы приятно, но не более. Значит, дело вовсе не в леди Марголотте, как бы ни хотелось обвинить её во всех грехах. Гленда наконец поняла, что не скучает по Натту даже как по другу, и вот это уже было чертовски странно и совершенно необъяснимо.
Она собиралась подумать об этом ещё немного, но тут её взгляд упал на обложку закрытой книги, где худющая брюнетка с полуприкрытыми глазами, очевидно Клодина, была изображена между двух мужчин, одного — юного и прекрасного как сказочный принц блондина, и другого — мрачного-тёмного, с мерзкой ухмылкой на лице и седыми прядями над висками, как у Ветинари. Ветинари!
Гленда подавилась воздухом. В её фантазии магнат, с которым в итоге осталась Клодина, выглядел намного симпатичнее, чем тип на обложке и — к ужасу Гленды — чем-то напоминал патриция. Выходит, как ни крути, именно его подсунуло ей подсознание, придумывая это дурацкое продолжение.
— Ну нет! — решительно сказала Гленда. — Ни в коем случае, — добавила она образу Ветинари, появившемуся прямо перед ней по другую сторону кухонного стола.
— Мисс Гленда? — спросил вполне живой, настоящий Ветинари, вздёрнув бровь.