Это зашло дальше, чем он предполагал. Не игры леди Марголотты, нет, — чего-то в этом роде он как раз ожидал. С её стороны план выглядел даже гуманно: Гленда превращается в вампира, затем — под влиянием ли Сорокулы, в надежде ли обрести защиту Лиги Черноленточников — возвращается в Убервальд, к мистеру Натту. Марголотта, конечно, её милостиво принимает. Одна любящая пара спасена, одному тирану утёрли нос.
Возможно, Марголотта что-то такое сказала Натту о возвращении Гленды, или парнишка догадался сам — он всё-таки чрезвычайно умён. И, к его чести, видимо, готов рискнуть благосклонностью её светлости, ради безопасности Гленды — так в совершенный план Марголотты вкралась ошибка: омнианский священник и его подружка-ведьма. Ход — ответный ход, обычная игра. Но никогда прежде Хэвлоку, лорду Ветинари, не доводилось испытывать такого животного ужаса, какой он пережил в ходе этой партии.
Конечно, ему случалось испытывать страх — кто бы что ни думал на этот счёт, он оставался обычным человеком. Перспективы вечной жизни, которую ему сулил укус вампира, его не прельщали, пусть Марголотта и предложила это ещё в самом начале их знакомства.
Иногда ему казалось, что однажды, увидев, как он постарел и сдал, она решится действовать вопреки его воле и попытается продлить его жизнь насильно. Ожидать этого было как носить кольцо из стигиума — вызывало приятную дрожь от ощущения близкой опасности. Будоражило. Устрашало лишь настолько, чтобы обострять чувства. Это, помимо прочих плюсов, вроде общения с умным понимающим собеседником и сильным игровым противником, и привлекало его в леди Марголотте. Но страха за неё он никогда не испытывал — вампиры намного прочнее людей, а Марголотта была сильнейшей из вампиров.
С Глендой всё вышло иначе. Придя ночью на кухню, обнаружив там принесённую посыльным рыбу и поняв, что сама Гленда никогда не оставила бы продукты в таком виде — лёд на рыбе растаял, залив стол под корзинкой — Хэвлок, лорд Ветинари, ощутил страх такой силы, какой, он был уверен, не испытывал до него ни один Ветинари, с тех пор, как они стали лордами. Этот страх парализовывал, мешал думать, разверзал грудную клетку, рождая в ней тянущую тупой болью бездну. Мысль о том, что он может никогда больше не увидеть Гленду живой, не услышать её смех, не дотронуться до тёплой руки, оказалась невыносима — будто ему перекрыли возможность дышать. Если это случится, думал он, если боги допустят, чтобы я её потерял, я лично затащу то адское агатянское оружие к ним в Дунманифестин и уж позабочусь, чтобы меня останавливать было некому.
Потом он, конечно, отстранился от этих эмоций, пусть и не без труда, и начал действовать рационально и последовательно. Ровно до того момента, как оказался за дверью, из-за которой слышались сладострастные речи Сорокулы и безэмоциональные протесты Гленды, цеплявшейся за его, Ветинари, слова, как за последнюю соломинку. У него дрожали руки, и он не сразу попал отмычкой в замочную скважину, а когда наконец-то отомкнул замок, появились священник и ведьма. У него была лишь пара секунд чтобы решить — не время геройствовать, для всех, в том числе для самой Гленды, будет лучше, если он не окажется в этой истории в роли романтического спасителя.
И пусть ему безумно хотелось наплевать на доводы рассудка, ворваться в роскошно обставленную темницу, разорвать своими руками на части (зачёркнуто) ингумировать Сорокулу и обнять Гленду, он смог совладать с собой и отступить. Ни к чему леди Марголотте знать, что кроме источника утечки информации о её дворе в лице Гленды она обрела ещё и соперницу.
Когда Гленда, проснувшись, испугалась, что оказалась в Убервальде, он испытал необыкновенное по своей яркости чувство — желание обнять её. Оказаться рядом с Глендой, физически ощутить её тепло стало вдруг жизненно необходимым, настолько, что он не отправил её в замок с секретарём, как собирался сначала (и счастье, что так, Сткупостуку, похоже, придётся сделать серьёзное внушение), но велел ему разбираться со Стражей, чтобы самому остаться с Глендой наедине.
Теперь она спала в его объятиях, уставшая, в мятой одежде, пропахшей благовониями, которые жёг Сорокула, и немного потом. А в волосах, спутанных и, на взгляд Гленды, наверняка нуждавшихся в мытье, прочно застрял запах ванили и корицы. И запах её кожи. Ветинари уже различал его прежде, и теперь, уткнувшись носом в золотистую шевелюру, чувствовал, как с каждым вдохом что-то внутри пронзительно дрожит и сладко тянет. Это было очень странно — раньше он ненавидел все эти свидетельства жизнедеятельности чужого тела, даже взгляд на потеющих музыкантов портил ощущение от музыки, потому он предпочитал читать ноты с листа. Но сейчас, здесь, в темноте мчащейся через ночной город кареты, вдыхая аромат кожи Гленды, ощущая тепло её тела, патриций испытывал острое сокрушительное наслаждение.