— Да. Конечно, — согласилась Либертина. В этом определённо был смысл. — Но я боюсь, что там, в Убервальде, его может настигнуть Рок. Он ведь обожает такие шуточки. Не думаю, что в таком случае она вообще когда-нибудь сможет стать счастливой.
— О, не волнуйся, — звонко рассмеялась Зеленоглазая. — Рока я надёжно заняла. Подкинула ему и Ому спор — сможет ли Рок свести омнианского священника с его обетом безбрачия и ведьму. Шутка в том, что сам Ом вовсе не против, чтобы его последователи наконец нарушили этот запрет, так что Рок в итоге переиграет сам себя.
— Недурно, — улыбнулась Либертина и сделала то, что редко для кого из коллег по цеху делала. Поставила перед Зеленоглазой свою шарлотку. — Угощайся.
— А мне? — оживилась Электрисия.
— И тебе, — согласилась Либертина. — Ты чем там занималась? — добавила она строго, вспомнив об обязанностях наставницы.
— Ничего особенного, — пожала плечами та. — Вербую себе новых последователей. Этот Дик и его ребята — то, что надо. И ещё я думаю обзавестись собственной жрицей, чтоб ни с кем её не делить.
— Уже присмотрела? — деловито поинтересовалась Либертина. — Гляди, а то окажется, что она чья-то, будут потом скандалы, а нам не до того.
— Нет, за ней точно никто не присматривает. Думаю, пора мне вмешаться.
— Молодец, — похвалила Зеленоглазая, — начинаешь мыслить как настоящая богиня.
Почти сразу выяснилось, что жизнь в отсутствие Ветинари оказалась пресной. Гленда не кривила душой, когда сказала патрицию, что её жизнь впервые за долгие годы начала ей нравиться, и потому она боится что-то менять, жаль только, она не понимала, какую огромную часть этого “нравится” составляло предвкушение вечерних встреч с Ветинари.
Впрочем, кое-что всё равно осталось — он присылал ей клики. Конечно, в них нельзя было сказать ничего по-настоящему важного, мало ли кто может прочитать, но приятно было раз в пару дней получить сообщение, вроде:
“Дорогая мисс Гленда! Незабываемый вид капустных полей, покрытых снегом, который преследует нас уже третьи сутки, настраивает меня на лирический лад. Я даже взялся за сочинительство в стиле агатянской поэзии:
О, капуста! Жир Анк-Моркпорка, Жаль, что ты не лимоны.
Или:
Капустное поле без капусты, Может ли быть зрелище тоскливее? Кроме капустного поля с капустой.
Я не уверен в художественной ценности этих стихов, но, полагаю, если читать их в полночь при полной луне над молоком, можно в итоге получить недурной творог. Надеюсь, хотя бы в этом качестве они будут вам полезны.”
Гленда хохотала до слёз, получая эти сообщения и отправляла в ответ свои:
“Дорогой сэр, в последнее время ночи в Анк-Морпорке из-за облачности стоят безлунные, так что выполнить вашу просьбу у меня не вышло. Зато ваш пример побудил меня заняться собственным сочинительством. Думаю, негоже утаивать от вас последствия:
Один мажордом из Анк-Морпорка Средь тьмы ночной возжелал окорок. Пробрался в кладовку, попал в мышеловку, Один мажордом из Анк-Морпорка.
P.S. Доктор Газон сказал, что нога мистера Паддинга заживёт где-то через неделю.
P.P.S. Да, я помню, что мышеловки запрещены, жаль, этого не помнит мистер Паддинг — это он приказал поварятам их расставить по кухне.
P.P.P.S. Ну и сам виноват.”
Однако чем сильнее отдалялся патриций, тем реже приходили клики. Гленда пыталась заполнить образовавшееся в её жизни пустое пространство встречами с Шелли, помощью Леонарду и Дику, но всё это было не то. Наконец, на четвёртую неделю отсутствия Ветинари, когда он давно уже был в Убервальде, а клики перестали приходить совсем, Гленда вспомнила об обещании Милдред. Вернее, та сама ей напомнила — пришла попросить очередную книгу Анжебеты Бодссль-Ярбоуз и сказала, что на самом деле, чем бесконечно переживать похожие как под копирку страсти, она с гораздо большим удовольствием снова погрузилась бы в историю Гленды.
И Гленда, сперва дожидаясь полуночи, а потом во всякий свободный момент, принялась писать. К её собственному удивлению одно только вступление растянулось так, что в книге Бодссль-Ярбоуз, пожалуй, заняло бы половину объёма. “Это потому, — поняла Гленда, — что Анжебете всё равно, где находятся её герои и почему они говорят то, что говорят”.
Гленде было не всё равно. Она с любовью описывала разные детали, вроде фаянсовых чашек или поверхности старого стола, и обязательно прописывала чувства героев — чтобы читателю было понятно, что за грубыми словами вовсе не обязательно стоят грубые мысли. Иногда это просто крик о помощи.
“Боги! — думала Гленда. — Если мы, люди, на самом деле такие, если мы всё время говорим одно, хотя на самом деле на душе у нас другое, как мы вообще умудряемся друг друга понимать без помощи какого-нибудь автора? А может, мы и не понимаем вовсе? Может, каждый из нас живёт в иллюзии, что понимает другого, и счастливы только те, у кого эти иллюзии удачно совпадают?”