И будто никто не видит тебя, словно со всем миром ты играешь в прятки; кругом - заборы да лопухи, капуста, объеденная гусеницей, свалка какая-то, белена, дурман и цыганы, цыганские шатры за деревней. Юрай останавливается в нерешительности: куда я зашел, ей-богу, - Полана одна, Штепан сам не свой, спит в конюшне...
Сердце вдруг забилось у Гордубала... Черт побери эту цыганку! Сидит прямо на земле, жирная, старая ведьма, ищет в голове у цыгана.
- Чего хочет, хозяин? - хрипло каркает цыганка.
- Цыганка, цыганка, - вздрогнув, просит Юрай. - Можешь ты сварить приворотное зелье?
- Да как не смочь! - скалит зубы цыганка. - А что за это дашь?
- Доллар, американский доллар, - хрипит Гордубал, - два доллара.
- Эй ты, падаль! - ругается цыганка. - За два доллара собаки не случишь, за два доллара, - слышишь? - не заколдуешь и корову.
- Десять долларов, - взволнованно шепчет Гордубал, - десять, цыганка.
Цыганка мигом смолкает и протягивает грязную ладонь. Давай!
Юрай неверной рукой торопливо роется в деньгах.
- Свари крепкое зелье, цыганка, не на одну ночь, не на месяц, не на год. Чтоб сердце смягчилось, чтобы развязался язык, чтобы она радовалась, когда видит меня.
- Гей, - бормочет цыганка. - Илька, разведи огонь.
Морщинистыми руками, похожими на птичьи лапы, она роется в мешке.
Ах, стыд какой! Все небо тучами затянуло, быть грозе. Вари, цыганка, вари лучше. Эх, Полана, видишь, до чего ты меня довела!
Цыганка бормочет, бросая щепотки каких-то снадобий из мешка в котелок. Скверный запах! И от шепота цыганки, оттого что трясет она головою, колдует руками, страшно становится Юраю. Он готов сквозь землю провалиться. Это ради тебя, Полана, только ради тебя. Ах ты, грех какой!
Бежит Юрай к дому, в руках у него зелье, - бежит он, торопится - вот-вот грянет буря. Рысцой спешат коровы с грузом жита, разбегаются по домам дети, клубится пыль на дороге. Запыхавшись, открывает Гордубал калитку, и на минутку прислоняется к забору. Сердце колотится - не унять. Из-за тебя, Полана!
Из конюшни вдруг выскакивает жеребец-трехлетка, останавливается, ржет и устремляется к воротам.
- О-о! - кричит Юрай и машет перед ним руками.
Из дома выбегает Полана. Конь прянул, взвился на дыбы, носится по двору, вскидывает то передние, то задние ноги, роет копытами землю.
Откуда ни возьмись - Гафья, бежит через двор к матери, пищит от ужаса и вдруг падает. Вскрикнула Полана, взревел Гордубал. Ох, ноги как деревянные, неужто не прыгну...
А из конюшни уже мчится Манья, развеваются широкие белые рукава... Конь на дыбы, а человек вцепился в гриву; конь рвется, да нет, не стряхнуть Штепана, повис он, как дикая кошка.
Рвется конь, мотает головой, подкидывает задом.
Хлоп, - Манья сброшен, но не выпускает гривы из рук; упав на колени, сдерживает коня.
Только теперь ноги у Гордубала словно ожили.
Он бежит к Гафье. Конь волочит Манью по двору, но Штепан уже на ногах и тянет, тянет его за гриву.
Гордубал держит ребенка на руках, хочет унести его в дом и замирает на месте, так захватило его зрелище - борьба человека с животным. Полана прижала руки к груди. А Манья засмеялся пронзительно, заржал, точно конь, и галопом, скачками повел укрощенного, фыркающего жеребца к конюшне.
- Возьми ребенка, - говорит Гордубал, но Полана не слышит. - Полана, слышишь, Полана!
Впервые Юрай кладет руку ей на плечо.
- Полана, вот Гафья!
Взглянула. Ах, неужели у тебя и раньше были такие глаза, Полана? Разве дышала ты когда-нибудь так часто полуоткрытым ртом? Как ты похорошела!. И вот все погасло.
- Ничего с ней не сталось, - бормочет Полана и несет домой всхлипывающую Гафью.
Из конюшни выходит Манья, утирает рукавом кровь с лица, сплевывает кровавую слюну.
- Все в порядке, - бросает он.
- Идем, - зовет его Гордубал, - идем, Штепан, я полью тебе воды на голову.
Штепан фыркает от удовольствия под холодной струей и весело брызгается.
- Было дело, а? - оживляется он. - Взматерел жеребец, хозяин, потому и дикий такой. - Манья ухмыляется, мокрый, растрепанный. - Эх, хорош будет жеребчик!
Юраю хочется сказать: "Молодец ты, Штепан, здорово обуздал коня..." Но между мужчинами ни к чему такие слова. И, проворчав "быть грозе", Гордубал убирается за амбар. Небо потемнело на юге, - недобрый знак - идет гроза из степи. Жеребец вырос на славу, а тебя вот уже и ноги не слушаются, не можешь вовремя ребенка поднять. Верно, стар я стал, стар, а, Полана? А может, другое что? Не пойму, отчего это ноги онемели, точно кто заколдовал их?
Господи, как быстро темнеет! Вот и гром загремел. Цыганка зелье дала, а тут видишь, - жеребец взыграл. А я не вцепился в гриву коню, перепугался, прилип к месту. Не я, Штепан схватил... Еще бы не схватить - молодой! Ах, Полана, Полана, зачем ты так смотрела на него, отчего зарделась?..
