В лесу, неподалеку от проселочной дороги, стояла прелестная березка, еще совсем юная! А поскольку пришла весна, на березке стали набухать почки, похожие на «мшистые ушки», разумеется, не настоящие «мшистые утки», а просто нежные светло-зеленые листочки, — такое одеяние березы носят только по весне… ранней весной.
«Мшистые ушки» так по-детски милы! И они куда приятней, чем «собачьи ушки»[1] в некоторых книгах.
«Нет, это уж слишком, до чего ж я хороша! — думала о самой себе березка. — Я куда красивее, чем эта старая скособоченная рябина, что растет рядом. Интересно, что станется со мной в этом мире?»
«Может, белощекая синица знает?» — подумала березка и решилась спросить синицу. Но та была ужасная плутовка и желала сохранить дружеские отношения с березкой, чтоб ей дозволили клевать клювиком зеленые березовые почки. Поэтому синица ответила:
— Знаешь что, березка? У тебя такой цветущий вид, что ты наверняка станешь какой-нибудь знатной особой в этом мире! Бьюсь об заклад, что из твоих ветвей сплетут когда-нибудь корзинку для принцессы, корзинка будет полна до краев золотыми яблоками и красоваться станет на мраморном столике в покоях принцессы.
— О, — воскликнула березка, — неужто ты веришь в это?!
— Ясное дело, верю, — подтвердила свои слова белощекая синица.
После этого, подлетев к стоявшей на некотором расстоянии от нее высокой ели, она стала рассказывать той, что из нее сработают кресло-качалку, в которой будет сидеть — ни больше ни меньше — Его Величество король. Ель охотно поверила синице, она так же охотно, как и березка, слушала льстивые речи! Она даже не заподозрила, что синице просто хочется прятаться под сенью ее ветвей во время дождя и клевать лакомые свежие шишки. До чего ж глупо слушать льстивые речи!
Совсем близко от дороги стояла хижина торпаря[2]. Однажды дети из торпарской хижины пришли в лес с ножами в руках и начали нарезать березовые ветки на веники.
«Вот как, — подумала березка, — наконец-то; теперь они сплетут из моих ветвей корзинку для принцессы».
Эти приятные мысли заставили березку отряхнуться, да так, что «мшистые ушки» подпрыгнули на ее прелестных ветвях.
— Эти листочки еще слишком малы, чтобы сгодиться на банные веники, — сказали дети. — Давайте сделаем из ветвей метлу и веники — с пола мусор подметать!
— Что за глупости! — возмутилась березка. — Неужто кто-то посмеет превратить меня в метлу или в обыкновенный веник?
— Это сделаем мы, — закричали дети и тут же связали из ветвей березки метлу и несколько веников. Разумеется, не из всех ветвей, а только из некоторых. Но это было почти то же самое, ведь каждая ветка почитала себя столь же прекрасной и достойной, как и сама хозяйка. И тогда метла и веники стали утешать себя, думая, что они, по крайней мере, будут подметать королевский двор или пол в покоях принцессы, раз уж им не суждено угощать ее золотыми яблоками из плетеной корзинки на мраморном столике.
Когда дети вернулись домой с метлой и вениками, их мать, торпарка, сказала:
— Вот эта метла мне по душе пришлась, буду ею пол в хижине подметать.
И стала она подметать пол метлой из ветвей заносчивой березки. Если бы на ветвях оставалось хотя бы несколько «мшистых ушек», они бы от ужаса встали дыбом. Но никаких «ушек» не было, их ободрали, и пришлось отныне метле стоять в углу рядом с очагом и оплакивать свою судьбу. А так как ничем получше заняться она не могла, метла принялась болтать со своим соседом — помойным ушатом.
— Хоть я и стала метлой, что подметает мусор, я все равно из знатных, — сказала она ушату. — Верно, это сразу заметно?! Тебе не кажется, что вид у меня — благородный?
— Ну, этого как раз по тебе не видно, — ответил ушат. — Я вот — высокого происхождения. Я вырублен и обтесан топором из ели, которой некогда было предназначено стать креслом-качалкой самого короля.
В этом меня заверила сама белощекая синица, и она готова была в этом поклясться, но, насколько мне известно, не в обычае синиц в чем-то клясться.
— Фу, ну и плутовка! — воскликнула метла. — Она обманула меня точь-в-точь так же, как солгала и тебе. Скажи мне, кем ты собираешься стать потом?
— Я думаю на всю жизнь остаться помойным ушатом, — ответил ушат. — Только бы мне иметь приличный доход бенкнотами[3] и помоями, я буду доволен, а поросята утверждают, что им так приятно есть мои помои. Послушай-ка, метла, раз мы такие близкие соседи, сдается мне, мы могли бы пожениться!
— Как тебе не стыдно! — возмутилась метла. — Полагаешь, я всю жизнь собираюсь оставаться метлой? Нет, поднимай выше! Вот увидишь, меня ждет еще необыкновенная судьба в этом мире!
— Поживем — увидим, — отозвался помойный ушат.
В эту минуту явилась торпарка.
— Метла немного истрепалась, — сказала она, — сделаю-ка я из нее розгу.
И она сделала розгу — разумеется, не из всей метлы, а лишь из некоторых ее веточек. Но ведь каждая веточка почитала себя столь же прекрасной и достойной, как и сама метла…
