Дорогие родители,
мы уже больше не продвигаемся. Стоим в двух дневных переходах от столицы и ждем своей очереди сменить тех, кто осаждает ее уже который месяц. Их скоро отведут в тыл, а кое-кого даже отправят на родину — тех из раненых и больных, кто уж совсем плох. А вместо них пошлют нас. Противник укрепился за городскими стенами, которые нашей армии пока не удается преодолеть. Трудно сказать, кому хуже приходится — осаждающим или осажденным. Конца этому не видно. Нам говорят, что они там, за стенами, уже дошли до последней крайности, едят один снег, всю мебель пожгли на дрова, что дети у них умирают, что они вот-вот сдадутся, но всякий раз, как наши пытаются штурмовать, обороняются как проклятые и отбивают все атаки. В иные дни, когда погода ясная, мы видим вдалеке дымы сражения. И слышно, как бухают пушки. Еще несколько дней, и я сам буду там.
А пока я и мои товарищи ждем своего часа в огромном палаточном лагере, где ровно ничего не происходит. От усталости и скуки все вялые и хмурые. Единственное преимущество — у нас выдалось время привести себя в божеский вид. Вши совсем одолели, так что мы обрили друг друга наголо. Видели бы вы меня! И устроили грандиозную помывку. Сперва всю одежду кипятили в огромных баках. Дым стоял — метров на двести в высоту! А потом мылись сами. У меня такое ощущение, что я потерял добрый килограмм, когда смыл всю грязь. Наш лагерь — палатки, палатки, сколько хватает глаз. В моей нас двенадцать человек. Бальдр все такой же хороший товарищ, немногословный и ровный в обращении. Остальные — каких только нет. Иногда мне становится настолько невмоготу постоянно видеть все те же лица, слышать все те же глупости, что я потихоньку сбегаю. Это запрещено, но, не урывай я таким образом немножко одиночества, я бы, наверное, сошел с ума. У меня есть знакомые часовые, которые закрывают глаза на мои отлучки в обмен на табак, который нам выдают, а я не курю. Я ухожу один ближе к вечеру и иду, пока не скроется из виду лагерь и останется только необозримая равнина, нетронутый снег и спокойное небо. Я представляю себе, что я на Малой Земле, что на горизонте появляются сани и движутся ко мне. Их везет конь Буран, а в санях — вы. Я сажусь рядом с вами, и мы уезжаем вместе. Но никаких саней нет, равнина остается такой же пустынной, и с тоской на сердце я возвращаюсь в лагерь по своим следам.
Время от времени происходят перемещения: какая-то рота уходит, другая приходит ей на смену. Каждый раз я всматриваюсь в лица вновь прибывших. Я ищу Бриско. Но узнаю ли я его? А он — узнает ли он меня через столько лет?
До свидания, дорогие родители. Люблю, обнимаю.
P. S. Я похудел, но не так, как многие мои товарищи. Мечтаю о твоих пирожках, мама.
