– Господи, Маринка, что с тобой? – За спиной девочка услышала взволнованный голос матери. Алина начала беспокоиться, что дочь все никак не возвращалась в храм, и вышла на ее поиски.
– Не подходи ко мне! Никогда больше не подходи! Ты мне не мать, поняла? Ищи свой телефон под кустами! – Марина вскочила со скамейки и скрылась в темноте монастырского двора.
Николай Михайлович был нелюдимым и замкнутым. Все время в своих мыслях. Высокий, плотный, слегка сутулый, он молча гулял по территории больницы и не обращал ни на кого внимания. О его возрасте было трудно догадаться: где-то от пятидесяти пяти до семидесяти. Он почти ни с кем не разговаривал, на вопросы отвечал вежливо, но односложно. Единственным развлечением, которое он разделял с персоналом больницы и пациентами, были шахматы. Играл Николай Михайлович вдумчиво и с интересом. Казалось, именно в эти редкие часы он отпускал свою внутреннюю боль и оживлялся.
Для мужчин он был потенциально интересным собеседником, но разговорить его никак не получалось. Женщины в возрасте на него засматривались. Особенно не так давно овдовевшая санитарка Галя с добрыми карими глазами под отечными веками. Шестой размер ее груди терялся на фоне еще более выдающегося живота. Шансов у одинокой Гали было немного: Николай Михайлович только кратко благодарил ее за свежее белье или дополнительную порцию кефира. К ее сетованиям на тоскливую и безнадежную жизнь относился лишь с вежливым сочувствием.
Одним из немногих, с кем Николай Михайлович регулярно общался, был Петр Петрович, главный врач больницы. Николай Михайлович чувствовал к себе по-настоящему неравнодушное отношение доктора и даже переживал, что подводит его тем, что никак не может полностью восстановиться. Петр Петрович был необычайно заботливым: внимательно прислушивался ко всем жалобам пациента, подробно обсуждал с ним новые симптомы и обострение старых. Он незамедлительно купировал острые состояния и просил медсестер и нянечек сообщать ему даже о незначительных изменениях самочувствия Николая Михайловича. Безусловно, такая забота не могла не трогать.
Еще одним человеком, с которым Николай Михайлович иногда разговаривал, был подросток Николка. У него были большие, тоскливые, чуть выпуклые глаза, длинный ровный нос и неестественно прямая осанка. Николаю Михайловичу он напоминал грустного Буратино. Всегда идеально вежливый, Николка был готов прийти на помощь любому, кто бы его об этом ни попросил. Обычно парень проводил в больнице двое-трое суток подряд, а затем куда-то пропадал на неделю. Иногда, правда, мог остаться в больнице дней на десять, но в это время с ним было почти бесполезно разговаривать. Его взгляд был почти безжизненным, а речь – путаной и обрывистой.
Персонал Николку очень любил, хотя молодые медсестрички часто над ним подшучивали и вгоняли в краску. Казалось, у Николки было полное отсутствие брезгливости. Он безропотно помогал ухаживать за лежачими больными, выносил судна, мыл престарелых пациентов, очень проворно и тщательно убирался в затхлых палатах. Николка был сиротой, точнее, отказником, но сам он свято верил в то, что его родители трагически умерли.
Николай Михайлович жалел парня и старался ему по возможности помочь. Он рассказывал мальчику про животных и птиц, про города и природные достопримечательности. Долго проработав дальнобойщиком, Николай Михайлович накопил немало интересных историй и воспоминаний. Он ярко и живо описывал хибинские ледники с горящим над ним северным сиянием, голубую толщу льда Байкала, дымящиеся камчатские сопки. Пейзажи всплывали в голове Николая Михайловича в мелких подробностях. Он чувствовал даже запахи тех мест, которые освоил много лет назад, но вот бесконечные дороги, которые исколесил взад и вперед, почти не вспоминались. Наоборот, плывущие перед глазами засыпанные снегом ели или пестрые октябрьские клены виделись ему как будто из окна поезда с накрахмаленной белой шторкой.
– Ну, Николаш, отдал свой религиозный долг? – с улыбкой спросил Николай Михайлович, увидев своего знакомого. – Все углы перекрещены, все яйца освящены? – Николай Михайлович был атеистом, но понимал, что вера во многом помогает его юному другу справляться с житейскими трудностями. Да и сарказма Николка в силу своего детского восприятия мира заметить не мог, поэтому Николай Иванович частенько позволял себе подтрунивать над парнем.
– Во славу Божию праздник прошел замечательно! – радостно встрепенулся Николка. – Я вам тут и куличика принес, и яичек. Пасочку вот сама матушка-настоятельница делала. Разрешила мне сюда забрать – раздать всем убогим и юродивым.
Николай Михайлович лишь усмехнулся и не стал спрашивать, к какой категории его самого причисляет молодой простодушный друг.
