— Вы не только дерзки, но и жестоки. Идите с миром, я не держу на вас зла.
— Я готов просить прощенья, если завтра вы скажете верующим про то, что творит православная власть в ваших католических храмах. Чем ближе к богу, тем дальше от церкви, отец. Люди перестанут ходить к вам, когда убедятся в том, что вы не просто лжете, нет, когда они убедятся, что вы скрываете правду. Лгать можно от незнания, от доброты. А вот скрывать правду…
Дзержинский услышал гулкие шаги ксендза и — одновременно — перестук быстрых каблучков Зоси.
— Скорее, Юзеф, скорее, милый, скорей пойдем отсюда!
— Он не станет звать полицию.
— Он что-то сказал служке, а тот побежал — я видела…
Дзержинский обнял Зосю за плечи. Так они и вышли из костела. Софья чувствовала на своей щеке его горячее, прерывистое дыхание.
— Юзеф, милый, ты все время один. Голоден, неухожен. Так нельзя. У меня есть подруга, Зося Мушкат, она помогает нам, она светлая и нежная девушка, она видела тебя вчера, во время похорон, и ночью, после Первомая. Я завтра уезжаю в Лодзь, позволь хотя бы ей присмотреть за тобою. У меня сердце разрывается, когда я думаю, что ты один, все время один,
На конспиративной квартире Генрих мерил комнату аршинными шагами, хрустел пальцами.
— Вы с ума сошли! — набросился он. — Мы ж не знали, что думать! Может, полиция пришла, но тогда знак тревоги отчего не выставили?! Может, Юзефа в больницу повезли? Разве можно?!
— Действительно, — хмуро заметил Мечислав. — Последний раз я так же волновался, когда бежал из Сибири.
— Я волновался больше, когда ждал тебя оттуда, — ответил Дзержинский. — Самовар готов?
— Мы не ставили, — ответил Прухняк. — Не знали — вернешься ли. В городе полно шпиков. На вот, почитай, — он протянул Дзержинскому прокламацию. — Польская «черная сотня» загадила весь город.
