— Пэпээсы выпустили прокламацию, — сказал Генрих, — о том, что нас в костелах шельмуют.
— Вот как? Молодцы!
— Дрянная прокламация, Юзеф, — заметил Прухняк. — Там бьют не столько ксендзов, сколько русских товарищей. Гнут свое, даже здесь гнут свое, на польской крови гнут.
— У тебя нет текста?
— Нет… «Москали», «варвары», «вандалы», «москали», обычная песня.
Дзержинский медленно снял пальто, бросил его на кушетку.
— Зося, — сказал он, — не хлопочи с самоваром. Спасибо вам, товарищи, за заботу. Идите сейчас. Эдвард, загляни ко мне в полночь: я передам прокламацию, ее надо напечатать к завтрашнему дню.
— Малину же принесли, Юзеф, — тихо сказала Зося. — И гусиный жир.
Дзержинский улыбнулся — детской своей, внезапной улыбкой:
— Малиной меня можно завести в ад. Обожаю малину. Садитесь, товарищи. Полчаса на чаепитие, Зосенька, а потом — по домам. Хорошо бы, если кто-то из вас заглянул в типографию, — пусть там ждут прокламацию, я приготовлю к полуночи.
— Могу предупредить, — сказал Генрих, — только я адреса не знаю.
— Ты заблудишься, — сказала Зося. — Я предупрежу, Юзеф.
