— Ну что? — оторвавшись от прокламации, тихо сказал Дзержинский. — Все верно.
Прухняк удивился — он был убежден, что Юзеф вспыхнет, откликнется горячо, так, как это с ним бывало всегда, когда спорил или, наоборот, радовался.
— Все верно, — повторил Дзержинский. — Так и должны выступать хозяева легковых извозчиков, половых и курьеров. Нам урок: упустили людей этих профессий, сосредоточили все внимание на рабочих тяжелого труда. О лакеях не говорим — будто их нет. А они есть. И человеческое достоинство их страдает сугубо. А хозяева, организовав партию хозяев, заказывают с помощью охранки эдакие вот прокламации. И будет действовать, помяните мое слово — будет действовать.
— Ты выступишь против них или заказать Розе? — спросил Лежинский.
— Рано, — ответил Дзержинский. — Еще рано. Мы сначала начнем работать в этой среде, мы постараемся отбить рабочего-лакея от хозяина кабака. Когда же хозяева, мелкие лавочники, вся обывательско-мещанская сволочь по-настоящему оформится в союз действия — вот тогда мы ударим. Это скоро будет, — убежденно сказал Дзержинский. — Идеи «черной сотни» заразительны, а питательная среда обильна: темнота — резерв контрреволюции.
— Пэпээсы выпустили прокламацию, — сказал Генрих, — о том, что нас в костелах шельмуют.
— Вот как? Молодцы!
— Дрянная прокламация, Юзеф, — заметил Прухняк. — Там бьют не столько ксендзов, сколько русских товарищей. Гнут свое, даже здесь гнут свое, на польской крови гнут.
— У тебя нет текста?
— Нет... «Москали», «варвары», «вандалы», «москали», обычная песня.
Дзержинский медленно снял пальто, бросил его на кушетку.
— Зося, — сказал он, — не хлопочи с самоваром. Спасибо вам, товарищи, за заботу. Идите сейчас. Эдвард, загляни ко мне в полночь: я передам прокламацию, ее надо напечатать к завтрашнему дню.
— Малину же принесли, Юзеф, — тихо сказала Зося. — И гусиный жир.
Дзержинский улыбнулся — детской своей, внезапной улыбкой:
— Малиной меня можно завести в ад. Обожаю малину. Садитесь, товарищи. Полчаса на чаепитие, Зосенька, а потом — по домам. Хорошо бы, если кто-то из вас заглянул в типографию, — пусть там ждут прокламацию, я приготовлю к полуночи.
— Могу предупредить, — сказал Генрих, — только я адреса не знаю.
— Ты заблудишься, — сказала Зося. — Я предупрежу, Юзеф.
В два часа ночи Прухняк передал Вацлаву, типографу, текст, написанный Дзержинским. В полдень первые партии прокламации ушли на заводы и в мастерские.
