— Юзеф, милый, ты все время один. Голоден, неухожен. Так нельзя. У меня есть подруга, Зося Мушкат, она помогает нам, она светлая и нежная девушка, она видела тебя вчера, во время похорон, и ночью, после Первомая. Я завтра уезжаю в Лодзь, позволь хотя бы ей присмотреть за тобою. У меня сердце разрывается, когда я думаю, что ты один, все время один.
На конспиративной квартире Генрих мерил комнату аршинными шагами, хрустел пальцами.
— Вы с ума сошли! — набросился он. — Мы ж не знали, что думать! Может, полиция пришла, но тогда знак тревоги отчего не выставили?! Может, Юзефа в больницу повезли? Разве можно?!
— Действительно, — хмуро заметил Мечислав. — Последний раз я так же волновался, когда бежал из Сибири.
— Я волновался больше, когда ждал тебя оттуда, — ответил Дзержинский. — Самовар готов?
— Мы не ставили, — ответил Прухняк. — Не знали — вернешься ли. В городе полно шпиков. На вот, почитай, — он протянул Дзержинскому прокламацию. — Польская «черная сотня» загадила весь город.
Дзержинский сел к столу, обхватил голову руками, вжался в текст:
