— Он на «ты» приглашает, — пояснил, не оборачиваясь, рядовой Пилипченко.
— Блажной — не верит, — задумчиво, без обиды, откликнулся Дзержинский, — вера — это если знаешь и убежден в правоте дела.
— Завсегда были баре и господа, завсегда останутся, — сказал Пилипченко, грустно разглядывая лицо Дзержинского. — Так в Писании сказано, куды ж против слова попрешь? Чай, его не люди выдумали.
— Люди.
— Рази апостолы — люди?
— Конечно.
— Так у людей же крыльев не бывает?!
— Бывают, — сказал Дзержинский.
— Это я тебя понял, — сказал Пилипченко, — это ясно, куда ты клонишь... Мамаша-то жива?
— Умерла.
— Моя — тоже.
— Женат? — спросил Дзержинский.
— Увезли невесту в город, стала всякому женой. А у тебя есть жена?
— Умерла.
— И-и, бедолага... От чего ж?
— От чахотки.
— Тоже из господ?
— Из купцов.
— Я думал, купцы в бунт не ходят, только мы... — Пилипченко испугался слова «мы», обернулся на трех солдат; те по-прежнему разглядывали Дзержинского. — Это я не про вас — «мы», — поправился он, — мы трону служивые, слуги государевы.
— Не государевы вы слуги, а палачевы, — сказал Дзержинский. — Вдолбили вам в головы: «царь-батюшка, наш заступник, от всех ворогов защитит, от всех бед упасет»! А ты подумал, отчего живешь в России хуже, чем здесь, в Польше, крестьяне живут? Ты видал, как другие живут? Германцы, французы? Ты книжку хоть одну прочел? Ты только то повторяешь, что тебе унтер-дурак на голове тешет: «Мол, социалисты, православия враги, народности супостаты — горе тебе принесут и вражду». А ты веришь.
— Поди не поверь — он тебя зараз в тюрьму направит.
— В тюрьме сейчас лучше, чем в твоей деревне, — сказал Дзержинский. — Дома-то лебеду по весне варишь, а в тюрьме хлеба дают, похлебку и воблу. Да и грамоте можно учиться в камере.
— Меня грамоте нагайками поучили, — сказал Пилипченко, — помещик Норкин жандармов позвал, когда голодуха была, сто штук закатили. Ну и что? По сей день мужик лебеду парит.
— Сами поднялись или агитатор приходил?
— Сами. Дети мёрли — терпеть не могли.
— Не сажали тебя после-то?
— Бог миловал.
— Скоро все изменится, — сказал Дзержинский. — Очень скоро. Только солдатам скажи — пусть не глупят, пусть против братьев не идут.
— Слышь, — вздохнул Пилипченко, — ты это... Ты, может, хошь на двор? Мы отвернемся, а после в воздух постреляем — для оправданья-то...
— Я убегу, а товарищей оставлю? Я так не умею.
— Ты, может, сумлеваишься в нас? Мы в спину не станем.
— Я не сомневаюсь. Я объясняю тебе, что не умею бросать друзей.
Пилипченко обернулся к солдатам:
— Поняли, стадо? Вот что значицца верить. А мы друг дружку заложим за мил-душу, если только унтер пальцем погрозит...
