Утром Дзержинский от неожиданности замер, увидав в «арестантской хате» Юзефа Красовского, из боевой группы: тот пришел в одежде булочника и сбросил со спины мешок с хлебом.
— Сбегайтесь, арестантики, — шумел он, — буханочка ситного две копейки, прямо с пода, корочка прижарена!
Подвинувшись к Дзержинскому, быстро шепнул:
— В Варшаве демонстрации. Здесь — тоже. Я сниму мою одежду, мукой измажешь лицо, уходи вместо меня...
— Я никуда не уйду. Я не могу бросить товарищей.
— Людей соберешь, сделаешь налет, отобьете всех нас.
— Нет. Не надо. Все равно это не надолго.
— Юзеф, таково мнение комитета — тебе надо уходить!
Унтер вошел в комнату, прикрикнул:
— Пекарь! Деньги взял, ноги — салазкой, пшел! Давай-давай, пока не вытолкал!
Июля 30 дня 1905 г.
г. Варшава.
Читал зам. Варшавского Обер-полицмейстера полковник А. Мейснер.
Его превосходительству господину директору Департамента полиции.
Совершенно секретно.
В дополнение записки от 26-го сего июля за №4002 имею честь доложить Вашему Превосходительству, что один из задержанных на сходке, указанный в приложенном к той же записке списке, назвавшийся Яном Эдмундовым Кржечковским, на самом деле оказался Феликсом Эдмундовым Дзержинским, разыскиваемым циркуляром Департамента Полиции от 1 июля 1902 г. за №4426.
Ротмистр Сушков.
А. Э. Булгак.
X павильон Варшавской цитадели.
5 сентября 1905 г.
Моя Альдонусь, не думай о свидании со мной в тюрьме. Не люблю я свиданий через решетку, при свидетелях, следящих за движением каждого мускула на лице. Такие свидания — это только мука и издевательство над человеческими чувствами, и поэтому специально приезжать не стоит. Увидимся при других обстоятельствах.
Ваш Феликс.
Полковник Глазов долго рассматривал лицо Дзержинского, курил медленно, тяжело, со вкусом затягиваясь папиросой, искрошенной чуть не до половины, беседу никак не начинал — выдерживал арестанта.
Дзержинского эти жандармские штучки не волновали, он уже привык за две отсидки к «номерам» всякого рода, поэтому начала допроса ждал спокойно, прислушиваясь к гомонливому переклику воробьев, к капели в водосточных трубах: только-только прошел дождь с грозой, и в воздухе пахло особой прозрачной свежестью — такая только весной бывает, летом — в редкость.
— Феликс Эдмундович, как с легкими? — спросил наконец Глазов. — По-прежнему страдаете или швейцарский отдых сказался положительно?
— Ян Эдмундович, — поправил его Дзержинский. — Вы спутали мое имя.
— Да будет вам. Я ведь ровно как три года этой встречи жду. Очень жду, очень. Но если хотите поиграться, извольте: Ян Эдмундович.
Глазов затушил папироску, достал из стола газеты — «Биржевые ведомости», «Русь», «Искру», «Червоны Штандар», «Вперед», подвинул их Дзержинскому:
— Изголодались в камере без новостей? Почитайте, а я пока спрошу нам чая.
Он выглянул в коридор, крикнул унтера:
— Два богдановских чая и сушек.
— Богдановского не подвозят ноне, ваше высокоблагородие, — откликнулся унтер, — только китайский, с жасминной вонью.
— Ну, подай какой есть.
— Я спрошу, — может, еще воды не накипятили.
— Спроси, милейший, спроси, только поворачивайся, не стой увальнем.
Вернувшись к столу, Глазов снова уютно устроился в кресле и картинно вытянул длинные, тонкие в лодыжках ноги.
— Бордель в стране полнейший, — углубившись в работу с ногтями (снова перламутровый ножичек, дамский, игрушечка, а не ножичек), заметил Глазов, — порядка никакого, каждый тянет к себе, каждый верует в свою правоту, а страна идет к хаосу, скоро кормить людей будет нечем.
— Кто виноват? — не отрываясь от газеты, спросил Дзержинский.
— Мы, — вздохнул Глазов. — Мы, Ян Эдмундович, мы.
— Полиция?
