Горение. Книга 1 полностью

— Чего ж вы тогда меня посадили? Я ведь тоже — «поговорил — разошелся».

Глазов вздохнул:

— Надо было чуть раньше расходиться, Ян Эдмундович, чуть раньше. Прежде чем я кое-что вам открою, хочу закончить: напрасно вы с таким недоверием отнеслись к моим словам о борьбе старых монстров с нами, с новой волной.

— Отчего же? Я отнесся к вашим словам с должным доверием. Но ведь и вы, новая волна, властвуете ради власти, господин Глазов, и вы, новая волна, не можете через себя прыгнуть. Я отвлекаюсь от полиции — этот институт паразитический, не сердитесь на правду, ладно? Вы ж ничего не производите, но всё можете и получаете семь коров в месяц, а мужику-трудяге, чтоб собрать на одну корову, надо год корпеть кровавым потом.

— «Корпеть кровавым потом» не по-русски, господин Дзержинский.

— Кржечковский.

— Простите. Тем не менее — не по-русски.

— Так я поляк...

— Но подданный Российской империи?

— Пока что.

— Всегда будете.

— Заблуждаетесь.

— Убежден. На ближайшее обозримое столетие в России — при том или ином отклонении от царствующей тупости — будет то, что есть.

— Испрашиваете у Санкт-Петербурга позволения на подобные вольности в разговоре с арестантом? Или — на свой страх и риск?

— Сам. Я всегда полагаюсь на себя — как говорится, волк среди волков... Какие-нибудь просьбы?

— Нет.

— Жалобы?

— Нет.

— Письмо хотите через меня передать Альдоне Эдмундовне?

— Я отправлю письма в установленном порядке.

— Склонять вас к сотрудничеству — глупо, я отдаю себе в этом отчет...

— Очень хорошо.

— Я не закончил.

— Простите.

— Склонять вас глупо, но хочу спросить: зачем же ваши люди Ноттена уконтрапупили, а? Ну Гуровская, ну Шевяков — все понимаю. Ноттена зачем?

— Я не думал, что вы столь быстро скатитесь в провокацию — такой, казалось, интеллигентный человек...

— Это ведь я не в обвинение вам: доказательств нет. Были б доказательства — сразу на виселицу. Это я просто так, в порядке интереса. Но я со временем докажу, что Ноттена с Гуровской и Шевяковым вы убили. Докажу.

— Вы что, пугаете меня? Зачем? Вы достаточно хорошо знаете мою биографию, справки у вас на меня лежат, рапорты, доносы...

— Агентурные сводки, — уточнил Глазов.

— Прокурору я сказал то, что могу повторить вам: литература — моя, ответственность за нее несу один я, людей, которых вы задержали вместе со мной, вижу в первый раз, адрес свой не назову.

— Четыре человека из тридцати шести уже назвали вас, Феликс Эдмундович. И ваш адрес. Это лишь начало. Назовут больше.

— Поучатся в тюрьме — вперед называть не станут. Они ж еще нашей школы не прошли. Тюрьма — хороший университет для революционера.

— Их развратят в тюрьме, Феликс Эдмундович. Мы развратим. Кому предложим свободу, кому посулим деньги, кого переубедим.

— Я не терплю, когда при мне оскорбляют друзей.

— Это я знаю. Вы-то — один такой. Гуровских — больше.

— Гуровские появляются оттого, что есть вы. Они — порождение вашей системы. Жертвы, если хотите. Но вы захлебнетесь тем, что сами плодите.

— Что мы плодим? — устало поинтересовался Глазов. — Глупость мы плодим.

— Если бы. Глупость — простительна. Объяснима, во всяком случае. Вы плодите провокацию, а это, в конечном счете, процесс неуправляемый. Те листовки, которые вы позволяли печатать Гуровской в ее типографии, сохранились в домах тысяч рабочих. Ликвидировали вы десять наших товарищей, а тысячи появились. Они-то не знают, что часть листовок под вашим контролем печаталась, — текст все равно был наш. Как бы вы нас ни казнили, процесс необратим: слово уже пошло по стране, слово не остановишь, это вам не террорист с бомбой — тех единицы, нас — легион.

— Тоже верно... Но я вашу убежденность буду изнутри разрушать, Феликс Эдмундович. Вы постепенно перестанете верить окружающим, потому что время от времени будет открываться вам: тот «товарищ» — с нами, другой — с нами и — третий тоже. Вы совершенно правы, процесс необратим, но и ведь мы, «младославяне», тоже о будущем думаем.

— С помощью провокации?

— Напрасно иронизируете. Франция страна отнюдь не монархическая, но и там в борьбе с анархией пользуют агентуру, — а ведь якобинские традиции: Розе Люксембург приют дают, Бориса Савинкова скрывают.

— Мы не анархисты. Мы социал-демократы, а во Франции социалисты входят в правительство.

— Оп! — обрадовался Глазов. — А сколько времени я вас к этой мысли вел, Феликс Эдмундович! Я ведь вам говорил вначале, что происходящее сейчас не одобряю. Я о будущем думаю. И хочу, чтобы в этом скором будущем люди к государственным институтам отнеслись разумно.

— К ним так историки отнесутся, после того как ваши государственные институты будут разрушены. Неужели вы серьезно думаете, что новое общество можно строить руками старых государственных институций? В противоречие с самим собою входите — с экой жалостью говорили о пореформенной поре. Нет, вы ничего не построите. Или помогайте нам рушить старые институции, или...

— Помогать вам? Значит, к сотрудничеству меня склоняете вы? Не я — вас, а вы — меня?

— Именно.