Горение. Книга 2 полностью

...Сушков направил на лицо Микульской свет лампы, сразу же отметил страх в ее глазах; легкую паутинку морщинок, которую не скрывала уже косметика — за сутки сошла; особый тюремный отпечаток, который более сильно заметен на женщинах: пряди волос, выбившиеся из некогда высокой прически, следы от колец на пальцах, пустые дырочки в мочках ушей — гребни, перстни и сережки забирали при аресте.

— Ну-с, Микульска, как наши дела?

— Плохи дела. — Стефания заставила себя ответить просто, без волнения, по возможности с юмором. — Куда уж хуже.

— Может быть еще хуже, — не согласился Сушков. — Пока что вы сидите в санатории, а не в остроге, пока еще даже не листочки, пока еще почечки... А вот когда цветочки начнутся...

— Я никак не возьму в толк, за что я арестована? Какое-то несусветное недоразумение...

— Для того чтобы происшедшее действительно оказалось недоразумением, не хватает одного лишь...

— Чего же?

— Вашего правдивого рассказа. Вы поймите, Микульска, в крае объявлено предписанием председателя совета министров военное положение. Вы понимаете, что это такое?

— Не совсем, я же не солдат, — попробовала пошутить Микульска.

— Вы очень хорошо играете солдат, особенно тех, которые кончили срок службы и отправились на отдых, но никак саблю спрятать не могут... Так вот, военное положение означает, что человек, задержанный на улице с бомбами, может быть застрелен на месте...

— Но я же не знала! Я не могла и подумать, что в чемодане бомбы!

— А что, по-вашему, там могло быть? Милая, женщины умеют лгать мужьям и любовникам, но совершенно теряются, сталкиваясь с законом... Ну, согласитесь, вы ведь дали глупые показания: «Ко мне на улице подошел человек, за которым гнались, и попросил взять чемодан». Ну? Глупо же! Кто гнался? Вы видели преследователей? Как они одеты? Сколько их? Опишите.

— Он сказал мне это так искренне, он задыхался... Поймите, я актриса — порыв, эмоции; мне все кажется отчетливей, чем другим, я ведь представлением живу, все время чем-то грежу.

— Значит, вам пригрезились преследователи?

— Наверное...

— Где к вам подошел преследуемый?

— На улице...

— На какой?

— Я не помню сейчас...

— А вы вспомните. Надо вспомнить, Микульска, мы это сейчас в протокол опроса станем писать, это в военно-полевой суд пойдет, так что вы уж постарайтесь все дотошно вспомнить, от этого ваша жизнь зависит, жизнь, вы поймите это, время-то особое, анархическое время, слабинку давать мы не вправе — дали уж, хватит! Ну, где?

— На Маршалковской...

— После встречи с Бахом?

— Нет, до.

— В каком месте?

— Возле дома два.

— Зачем глупо врете?

— Я бы на вашем месте так не разговаривала с дамой!

— С кем?! С дамой? Они по улицам ходят, дамы-то! А здесь сидят государственные преступники, Микульска! Люди, преступившие черту закона! Итак, где к вам подошел преследуемый?

— В начале Маршалковской...

— Не врите мне! — Сушков ударил ладонью по столу. — Что он, к вам в пролетку вскочил?! Вы до Маршалковской на пролетке ехали! Мы извозчика опросили! У нас свидетель есть! И вахтер в вашем кабарете описал неизвестного, который у вас был! С чемоданом. Сначала Бах, а потом второй социалист, с бомбами! Что вам сказал Бах? От кого он к вам пришел? Какие дал указания? Ну! Живо!

— Он... Он ничего не сказал...

— А зачем он к вам приходил? В покер играть? Или, может, он ваш любовник? Может, он коханый у вас?

— Он... Я не знаю... Он сказал, что моей жизни угрожает опасность...

— Какая опасность? От кого?! — Сушков усилил ритм, он вколачивал вопросы, словно гвозди, одним ударом — и по шляпку.

— Он сказал, что мне угрожают злоумышленники...

— Так бы сразу и говорили, черт возьми! Какие злоумышленники? Шантажисты? Грабители? Насильники?

— Грабители... Он сказал, что они повсюду меня преследуют...

— Он описал их?

— Я не помню...

— Вспомните!

— Нет... Не знаю... Я сейчас ничего не помню...

— Больше он вам ни о чем не говорил?

— Нет!

— Приказов от партии не передавал?

— Нет, нет! Какие приказы? От кого?!

— А почему он скрыл от вас свою профессию?

— Я... Почему скрыл?

— Разве признался, что работает сапожником! Неужели он сказал вам об этом?!

— Нет, нет, не говорил...

— А может, он даже обмерял вашу ногу?

— Нет. Я не помню...

— Не врать! Обмерял? Или не обмерял? Да или нет?

— Я не понимаю, какое это имеет касательство к делу?

— Главное! Извольте ответить: да или нет?

— Вы его спросите, я не помню, ну, право же, не помню!

— Он ответил уже, теперь я вас спрашиваю!

— Но я ему верю... Что он сказал — то и было...

— Да или нет? В последний раз спрашиваю!

— Нет!

Сушков взял папку, открыл ее и зачитал Микульской:

— Я, Бах Ян Вацлав, показываю, что обмерил ножку пани Микульской у нее в гримуборной и сторговал цену — девять рублей золотом. Никаких других разговоров, кроме как о баретках, я с нею не вел, на Маршалковской встретил ее случайно и, выполнив ее просьбу, донес чемоданчик фирмы «Брулей и сын» до вокзала.