Дзержинский, поднявшись, растирался жесткой щеткой, чтобы кожа сделалась красной, потом обливался холодной водой, вытирал тело сухим, грубой ткани, полотенцем докрасна и садился работать - до семи можно прочитать письма рабочих в газету, поправить стиль, самую только малость, никак не ломая дух писавшего, не навязывая ему своих формулировок, а тем более оборотов речи; ответить тем, кто обращался за советом в "Червоный Штандар", подобрать наиболее интересную выжимку для Главного правления партии, чтобы с первой же почтой отправить Розе, которая рвалась в Варшаву, несмотря на угрозу ареста и военно-полевого суда. Иногда, увлекшись письмами - а их приходило множество сотен, - Дзержинский начинал переписывать за авторов, потом ловил себя на этом, аккуратно стирал карандашную правку, признавался себе: "Страсть как хочется засесть за работу - писать и писать, сейчас надо писать каждый день, чтобы осталась героическая хроника революции".
Он подумал было разослать такую директиву в комитеты, но потом понял, что делать этого нельзя - готовые улики для полиции; в царский манифест, дарующий свободу, он, как и все здравомыслящие марксисты, не верил, не желал быть "токующим тетеревом", который подставляется под выстрел.
Впрочем, все воззвания, листовки, брошюры, трамвайные билеты, письма и записки, не носившие характера сугубо конспиративного - с кличками товарищей и адресами, - он переправлял в Краков, в партийный архив: будучи человеком убежденным, Дзержинский не сомневался в конечной победе революции, и думал он, что глумлением над памятью погибших во имя революции будет з а б ы в ч и в о с т ь. Надо все знать и всех помнить, только тогда идея будет передаваться через поколения; вне объективной, чуть даже - в силу своей отстраненности холодноватой истории идея исчезает, растворяется в бытовщине и домыслах или же превращается в скучную, извне заданную схему, подобно тем, какие изобретены министерством просвещения для гимназий: Спартак - кровожадный гладиатор; Робеспьер - больной человек, одержимый жаждой крови; Пугачев - беглый каторжник; Чаадаев - безумец; Чернышевский - польский агент; о Желябове, Вере Засулич, Плеханове вообще молчали, будто и не было их на свете. Тем не менее даже длительное и умелое замалчивание правды оборачивается бумерангом против тех, кто тщится переписать историю, вычеркнуть имена, факты, события, даты истину, одним словом.
Стук в дверь оторвал от работы. Дзержинский глянул на часы: было еще только шесть. "Странно, - подумал он, - кто бы это?"
Он подошел к двери, прильнул к глазку, сделанному тем же самым Вацлавом, который три года назад оборудовал безопасность Уншлихту. Не поверил себе: на площадке стояли сияющий Юзеф "Красный" с Якубом Ганецким и Иосифом Уншлихтом в арестантской еще одежде, небритые, только в ы ш л и. Дзержинский распахнул дверь, обнял друзей, прижал к себе, ощутил ц и т а д е л ь н ы й запах, недавно только оставивший его самого, затащил в комнату, снял башлыки, осмотрел похудевшие, заросшие бородой лица Иосифа и Якуба.
- Ну, здравствуйте, родные! Сейчас будем пить чай. С малиновым вареньем!
Чай с вареньем пить не пришлось: в дверь снова постучали. Дзержинский, возившийся с керосинкой за занавеской, в маленьком закутке, крикнул:
- Якуб, открой!
Ганецкий открыл дверь. В квартиру вошел Андрей Егорович Турчанинов, опустил воротник пальто, снял дымчатые очки в большой роговой оправе и спросил:
- Могу я переговорить с Феликсом Эдмундовичем?
Дзержинский, услыхав скрипучий, медленный голос Турчанинова, даже ложку уронил на столик, рассыпал чай, вышел из закутка, побледнев от волнения.
- Прежде чем мы начнем... - он помолчал, подыскивая слово, - наше объяснение, поручик, ответьте мне на один лишь вопрос: бегство мальчика, Анджея Штопаньского, вы организовали?
- У меня была санкция на побег с последующим расстрелянием только одного человека - на вас, Феликс Эдмундович. Побег Штопаньского я не готовил. По-моему, это не провокация. Видимо, мальчику искренне помогали люди из ППС, а кто им воспользовался из н а ш и х, не знаю.
- Кто поручил вам убрать меня?
- Глазов.
- Смысл?
- Боится вас.
- С моими друзьями вас надо знакомить? - спросил Дзержинский.
- Господа Уншлихт, Ганецкий и Ротштадт?
Все переглянулись, ничего не ответили - за них сказал Дзержинский:
- Раздевайтесь.
Повесив аккуратно пальто с чуть блестящими боками - долго, видимо, носил, - Турчанинов, огладив лысеющую голову, продолжил:
- Партийные клички угодно ли?
Ганецкий сказал:
- Это интересно. Пожалуйста.
