- Силу набираем не только мы - вы тоже. В этом - суть. Происходит поляризация сил, Кирилл, и это - логично, это развитие, против этого мы с вами бессильны.
- Не делайте из прогресса фетиша, Феликс. Прогресс идет постольку, поскольку в его поступательность вкладывают старание все люди.
- Верно. Но за это старание вы получаете сто тысяч рублей в месяц, а рабочий - двадцать пять.
До начала операции оставалось полтора часа.
"Я должен уйти, - подумал Дзержинский. - Мне надо быть очень спокойным на Тамке. А я начинаю сердиться. Лучше доспорить потом. А доспорить придется, иначе это нечестно будет. Николаев прав: когда было плохо - говорил, а сейчас - небрежение к доводам".
- Вы торопитесь? - спросил Николаев. - Я сказал Джону, чтобы он накрыл стол к шести.
- К восьми. А еще лучше к девяти.
- У вас в шесть "аппойнтмент"?
Дзержинский вдруг рассмеялся - напряжение сразу снялось.
- "Аппойнтмент", - повторил он, - да, действительно, встреча, только - в отличие от американского "аппойнтмента" - заранее не обговоренная... Как Джон Иванович?
- А что ему? Ему лучше, чем нам с вами. Американец... Он, между прочим, заражен вашими идеями... Я, знаете, глядя на него, американских философов вспоминаю. Они - занятны. Они верно утверждают, что если два человека придерживаются различных, во внешнем выражении, убеждений, но согласны на их основе действовать одинаковым образом, то нет никакой практически разницы в их позициях. Неужели мы с вами не можем так же, на основе переговоров, на основе эволюции, жить вместе, дружно жить?
- Это вы Пирса цитировали? Коли вы о нем, Кирилл, то не получится у нас вместе. Изначально не получится. Он интересен, Пирс, слов нет, не до конца еще проанализирован. "Человек - узелок привычек" - это занятно. Я помню Пирса, я в тюрьме его конспектировал, правда, во французском переводе. Он занятен, спору нет, особенно главное в нем: человеческое состояние определяется сомнением и верой; единственный мост между этими первоосновами - м ы ш л е н и е. По Пирсу, мышление необходимо лишь для того, чтобы переступить грань сомнения и очутиться в области веры, открывающей путь к действию. В Америке его постулатами можно объединить группу организаторов, но ведь у них они есть, а у нас - нет! У нас организатор - значит владелец, у них - тот, кто отлаживает улучшение производства паровозов. Это новое в мире капитала, это пока у них только. И потом Пирсова формулировка истины, как всеобщего принудительного верования - не может быть принята нами, казарменно это, при внешнем демократизме п о д в о д о в читателя к такому заключению. Не пройдет у нас Пирс, дорогой Кирилл, не ставьте на него. Хочу задать вам вопрос. Важный. Можно?
- Все можно, - ответил Николаев, чувствуя усталость - Дзержинский своей холодной логикой вел за собою, и не было сил отбросить его доводы, доказательно их разбить или - что более всего Николаев любил - высмеять.
- Вы сказали вашим коллегам по Московскому комитету, что помогали нам деньгами?
- Нет. Какое это имеет значение? - удивился Николаев.
- Огромное. Вас заподозрят в неискренности. Скажите.
- Скажу, - задумчиво согласился Николаев.
- Второе. Это уже нас касается - так что вольны не отвечать. Будете просить у правительства помощи против бастующих?
- Если миром не договоримся - придется.
- Разрешите стрелять в рабочих?
- Нет.
- Так не бывает. Если солдаты вызваны, они должны "навести порядок". Рабочие не пустят их на фабрику миром. На фабрику можно будет войти только после обстрела.
- Значит, миром не хотите?
- Хотим.
- Ну и давайте, Феликс! Я ж за этим приехал! Выборы в думу на носу!
- Сколько ваших может пройти в думу?
- Человек сто - убежден.
Дзержинский поднялся.
- А наших? - спросил он. - Десять? Сто - от десяти тысяч и десять от ста миллионов? Хотим миром, Кирилл, - повторил он. - Но разве ж это мир?
...Не доходя двух кварталов до Тамки, Дзержинский встретил Пилипченко - он был определен инструктором по обращению с оружием.
- Все в сборе? - тихо спросил Дзержинский.
- Да, товарищ Юзеф. Вот ваш наган и две бомбы. Кольцо знаете как срывать?
- Знаю. Только мне бомбы не нужны, - Дзержинский неумело сунул наган в карман пальто. - Сколько "архангелов" пришло?
- Девяносто семь человек насчитали. Яцек с Вацлавом были у них, под дворников нарядились, с бляхами.
- Ну и что?
- Речи говорят.
- Пьяных много?
- Все пьяные. Коли страх, так чем его затушить, как не водкой?
- Хорошо вооружены?
- Наганы и кастеты.
- Бомбы есть?
- Есть. Но они их боятся. Они больше привычные кастетами бить.
- Уншлихт с третьей дружиной?
- Да. Ганецкий - со второй, Красный - в резерве, с ним еще десять человек.
- Передашь Уншлихту и Ганецкому - когда я открою калитку особняка и выстрелю - пусть сразу же врываются следом за мной.
- Ганецкий не велел пускать. Он мне велел охранять вас.
- А командовать мною он вам не велел?
- Это - нет.
- Ну и ладно. Идите.
Пилипченко повернулся по-солдатски, через левое плечо, но Дзержинский остановил его смущенно:
- Ну-ка, покажите мне, как с этим проклятым наганом обращаться?
