- Отчего? Нет. Логическое, то есть повседневное, мышление стало формою естественного отправления. Я же имею в виду о б г о н я ю щ у ю мысль, то есть единственно истинную... Обеспокоены в охранке данными "Прыщика"?
- В высшей мере. Предполагают, что речь пойдет о слиянии польской социал-демократии с русской. Видимо, вам следует ждать удара со стороны социалистов Пилсудского: через агентуру будут работать, через высокую агентуру охранки, - обвиняют вас, СДКПиЛ, в предательстве национальных интересов Польши, "москальскими прислужниками", видимо, заклеймят...
Дзержинский поднялся, поправил галстук: время. Поднялся и Турчанинов.
- Я подожду, пока вы подальше уйдете, - сказал Турчанинов. - И послушайте моего совета - не пытайтесь слишком настойчиво с Казимежем... Можете на этой частности все завалить.
Дзержинский нахмурился:
- Частность? Что-то вы не так, Андрей Егорович.
- Так, Феликс Эдмундович, так. Лес рубят - щепки летят...
- Считайте меня плохим лесорубом. А вообще избегайте сравнений такого рода: человек не щепа... Умом-то я вас понимаю, но сердцем никогда не пойму. Всякое движение определяется его началом. Коли иначе - иезуитство это, Андрей Егорович, чистой воды, Лойола это.
Когда Дзержинский был уже в передней, Турчанинов окликнул его:
- Подумайте вот о чем, Феликс Эдмундович... Актриса кабаре Микульска навещает моего шефа на его конспиративной квартире: Звеженецка, восемь, второй этаж, консьерж - отставной жандарм. Попов, мне сдается, профессию свою от актрисы скрывает. Но тем не менее имеет обыкновение работать с документами на этой квартирке, с совершенно секретными документами, полагая, что женщина ничего не поймет...
Дзержинский увидел Стефанию Микульску сразу же, как только она появилась из-за угла. Быстрая, хлысткая, в лиловом платье, на которое тяжело падали литые волосы, она шла, словно слепая: быстро, одержимо, легко, и круглые черные глаза ее были устремлены в одну, видную лишь ей точку, словно бы женщина страшилась глядеть окрест: так подчас бывает с особенно красивыми, наделенными острым ощущением стыда за изначальный грех прародительницы.
"Бедненький человек! - подумал Дзержинский. - Как же старательно она подбирает фасон платья, и эту сиреневую шаль, и голубой цветок в волосы, и синие туфельки, и белую сумочку... Как же она волнуется перед встречей с избранником, как она готовит себя к этому вечеру... Женщине, которая сознает свою красоту, не лишенной еще стыда, одаренной не только чувствованием, но и б о л ь ю, горько жить на свете. Вон ведь как идет, будто сквозь шпицрутены".
Он на какое-то мгновение засомневался, подойти ли к ней, хотя ждал Стефанию второй вечер уже, но представил себе полковника Попова рядом с актрисой, "кремневого" Попова, предрешившего судьбу Казимежа Грушевского, который не может подняться с нар после того, как на него навалились при аресте: беззащитного, хрупкого, подростка еще, били сапогами по животу, с о т т я г о м били, а потом схватили за волосы и размозжили лицо о булыжник...
- Пани Микульска, добрый вечер. - Дзержинский шагнул к женщине, легко отделившись от тяжелой двери парадного подъезда. - Можете уделить мне десять минут?
- Я незнакома с вами.
- Вот рекомендация, - Дзержинский протянул ей записку, которую позавчера еще принесла Софья Тшедецка: у них оказалась общая подруга, Хеленка, жена присяжного поверенного Зворыкина.
Руки у Стефании были быстрые, нервные, ловкие. Она легко раскрыла конверт, пробежала строки: "Милая Стефа, податель сего - литератор. Его предложение весьма интересно, найди, пожалуйста, для него время. Твоя X."
- Хорошо, давайте увидимся завтра, приходите в кабаре..,
- Пани Микульска, я знаю, - простите, что я смею сказать это, - я знаю, куда вы идете. Но Попов задержится примерно на час...
- Он вас уполномочил сообщить мне это? - Микульска усмехнулась неожиданно жестко, Дзержинский не ждал, что она может т а к.
- Нет. Он меня не уполномочивал. Более того, он будет гневаться, если узнает о нашей встрече.
- Представьтесь, пожалуйста.
- Кжечковский. Адам Кжечковский. Литератор.
- Откуда же вам известно, что он задержится?
- Дело в том, что он сейчас руководит казнью. Сейчас идет повешение трех поляков в цитадели.
Микульска отшатнулась от Дзержинского, руки даже перед собой выставила, словно бы он замахнулся на нее.
- Вы с ума сошли! Как вы смеете позволять такое?!
- Мне опасно идти с вами по этой улице, пани Стефания... Давайте свернем в переулок, а? Я открою вам кое-что, и, коли вы захотите после этого говорить со мною, я готов буду ответить на все ваши вопросы... Пожалуйста, пани Стефания, не делайте так, чтобы я обманулся в вас...
