Мануйлов-Манусевич в купечество играть не стал, губами не шевелил, глаза не закатывал, шапку на пол не бросал, не божился и в свидетели своей честности двух родителей не призывал, пообкатался в Европах, сукин сын, ответил сразу:
- Полторы тысячи, Дмитрий Львович.
Рубинштейн достал из кармана бумажник, вытащил чековую книжку, написал р а д у ж н у ю на семьсот пятьдесят рублей, протянул Мануйлову-Манусевичу, тот, увидав цифирь, вздохнул, спорить, однако, не стал, откланялся.
Наутро был принят Дурново. Тот, выслушав доклад осведомителя, задумчиво протянул:
- Значит, под Тимирязева подкатывается Гучков со своими нехристями... Значит, они Тимирязева т а щ и т ь намерены. Что ж, будем ломать ноги Тимирязеву - и к Витте близок, и Милюковым назван. Как только это половчее сделать, Иван Федорович?
Тот, пожав плечами, спросил:
- Это правда, что Рачковский пытается вербовать Гапона?
- Он уж в Париже им завербован, сейчас Медникову передан, - ответил Дурново раздраженно.
- Петр Николаевич, вы меня, прошу, поймите верно, во мне неприязни к Рачковскому нет, я сердцем отходчив, но вы-то сами ему верите? Табак он вам в глаза сыплет? Он ведь расписывать умеет, что твой Гоголь...
- Рапорты Гапона из Парижа у меня в столе, дело верное.
- Тогда я спокоен, Петр Николаевич, тогда слава богу... Пусть Рачковский увидится с Талоном и предложит ему склонить к сотрудничеству эсеровского боевика, своего друга Рутенберга...
- А при чем здесь Тимирязев?
- Так ведь Рутенберг не согласится, Петр Николаевич. И про Гапона пойдет слава, что он - подметка, наш человек, среди рабочих провокаторствует... А я через журналиста Митюгинского доведу до сведения Сергея Юльевича идею поляка Сигизмунда Вольна-ровского про управляемые союзы рабочих. А Витте это дело переправит к Тимирязеву - не вам же... А я уж позабочусь о скандале в газетах. Вот и конец Тимирязеву... Только...
- Что "только"? - напрягся Дурново. - Дело в высшей мере деликатное, я вообще о нем знать не знаю и ведать не ведаю...
- И я о том, Петр Николаевич. Журналистам придется платить, иначе их Рубинштейн на корню перекупит.
- Сколько?
- Не менее полутора тысяч, ваше высокопревосходительство...
Получил из фонда безотчетную тысячу; комбинация завертелась. 17
Утром, перед отъездом на конференцию в Пулавы, Дзержинский повторил Уншлихту:
- Я вернусь завтра, хорошо бы, Юзеф, если б ты к тому времени организовал отъезд Микульской. Что-то у меня очень неспокойно на сердце. Еще одно смущает: как бы наши товарищи из Праги не пошли к Софье Тшедецкой - они тогда наверняка притащат филеров к себе, за Вислу.
- Софья уничтожила всю нелегальщину, я не думаю, что ей грозит арест: все-таки охранке теперь надо выходить на суд с уликами.
Дзержинский посмотрел на Уншлихта удивленно:
- Я понимаю, ты устал, но только нам никак нельзя обольщаться, это самое страшное для ответственного партийца.
- Разве есть безответственные?
Дзержинский оторвался от заметок, лицо его осветилось улыбкой, как всегда внезапной:
- А говорил, что не можешь выступать на диспутах?! Экая четкость возражения!.. Что же касается безответственных партийцев, то они возможны, более того, они нам с тобою прекрасно известны. Другое дело, ты прав, в этом словосочетании заложено противоречие. Но жизнь - хотим мы того или нет - над филологией, не наоборот. Партиец, то есть политик, ответствен по-настоящему тогда лишь, когда он служит идее, а не хватается руками за парламентское кресло. Нынешняя российская политика - политика удержания кресел. Какая уж тут ответственность? Да и перед кем? Коли б выбирали, а у нас пальцем тыкают... Кто государыне угоден - тот и министр, кто слаще льстит - тот и сенатор, кто громче славословит - тот генерал и гофмейстер. Так что по поводу улик для суда - не надо, Юзеф... Не поддавайся иллюзиям - опасно. Я бы рекомендовал Софье скрыться на какое-то время. А Микульской объясним всю сложность ее положения. Она, мне сдается, не понимает этого... Жаль - талантлива и человек честный, счастья только лишена...
По поручению Уншлихта, отвечавшего за подпольные группы народной милиции, к Микульской отправился сапожник Ян Бах. Выбор остановили на нем оттого, что он ни разу еще не был задержан полицией, тачал сапоги для с в е т а, прожил два года в Берлине, посещал там рабочие курсы и мечтал более всего организовать в Варшаве Народный дом, чтобы можно было там оторвать рабочих от водки, костела и шашек, приобщить к спектаклю, к музыке Монюшко, к стихам Мицкевича, Пушкина и Словацкого. С его кандидатурой Дзержинский согласился: "Он хорошо со мною спорил у кожевников, не закрывался, честно возражал, видно - крутой парень".
Перед тем как отправить Баха в кабарет, Уншлихт объяснил:
- Ян, на разговор у тебя с нею - минут пять, не больше. Очень может быть, что за нею и там смотрят, в кабарете. Что-то уж очень ее опекают, даже ночью пост возле дома держат. Сразу же, как подойдешь к ней, скажи: "Я ваш сапожник, если будут мною интересоваться, зовут Ян, пришел по вызову, узнали про меня от вашей подруги Хеленки Зворыкиной". А потом объясни ей наш план. Понял?
