- Вы говорите о гибели Стефании Микульской, господин Штыков. А я пока что рассказываю вам историю, не связанную с конкретным событием, мы ведь уговорились. Я объясню вам позже, отчего я рассказываю вам историю о гибели безымянно, и вы согласитесь со мной, что резон в этом есть... Далее. На основании каких фактов прокурор выдвинул такого рода гипотезу? У него нет фактов. Он попросту связан с охранкой - прекрасная иллюстрация дарованным свободам. Прокурор, действующий под дуду охранки... Но давайте допустим, что революционеры действительно решили отомстить за что-то несчастной женщине. Для этого выделим из общего частное: социал-демократы отрицают индивидуальный террор, вам это известно. Они могут выйти на баррикады и стрелять в явных врагов: так было и в Лодзи и в Москве.
- Хорошо, социал-демократов, согласен, отвели. Разве анархисты не способны на такое?
- Способны.
- Так в чем же дело? Я позволю себе пофантазировать, господин Доманский, чистая фантазия... Допустим, после ареста Микульска сказала все, что хотела охрана.
- У вас есть данные, что Микульску арестовывали?
- Нет...
- Тогда будем говорить о безымянной актрисе пока что, как уговорились.
- Хорошо, - поморщился Штыков. - Уговорились. Допустим, прошли аресты среди какой-то революционной партии, мы ведь не знаем, кого, когда и где забирают. Микульску освобождают, ее бывшие друзья узнают о том, что она с к а з а л а, ее казнят. Логично?
- Вы хорошо научились мыслить за охранку, - жестко ответил Дзержинский. Я не виню вас, человек не свободен от общества. Да, все логично. Все, что вы сказали, укладывается в логику жандармерии. Но, во-первых, повторяю, мы говорим не о Микульской; во-вторых, актриса после освобождения не зашла и не позвонила ни к одному из своих друзей, а у нее дома был установлен телефонный аппарат; в-третьих, ее освободить должны были часов в одиннадцать...
- Почему? - Штыков подался вперед. - Почему именно в одиннадцать?
- Потому что примерно в это время она погибла.
- Ничего подобного. Жильцы слышали, как к ней пришел кто-то около двух.
- Но жильцы не слыхали ни криков, ни звона разбиваемого стекла, господин Штыков.
- Ей могли вогнать в рот кляп.
- Зачем загонять кляп в рот покойнику? - тихо спросил Дзержинский, подавшись навстречу Штыкову. - Актриса умерла от разрыва сердца от одиннадцати до двенадцати ночи.
- Факты?
Дзержинский откинулся на спинку стула, медленно открыл портфель, протянул редактору заключение доктора Лапова.
- Так это же Микульска!
- Микульска.
- Страшное дело, - сказал Штыков задумчиво.
- Оно станет до конца страшным, когда охранка напечатает в одной из газет, где сидят ее люди, заявление о том, что убили Микульску социал-демократы. Дзержинский заметил, что Штыков собирается возразить ему, добавил резко: - Не надо спорить. Это случится на днях. И это даст повод к массовым арестам в социал-демократической среде. Вот я и хочу задать вам вопрос: ежели аресты начнутся, вы готовы опубликовать материал о гибели Стефании Микульской или вам будет удобнее писать о некоей "известной актрисе"?
- Я буду печатать материал именно о Микульской, господин Доманский.
- Даже коли я скажу вам, что человеком, оказавшим ей протекцию в получении варшавского бенефиса, был полковник Попов?
Штыков взбросил пенсне:
- Вы это серьезно?
- Это я совершенно серьезно, господин Штыков.
- Факты?
Письмо Турчанинова на этот раз Дзержинский с собою не взял - это решающий козырь, там написано в с е.
- Если вы решитесь н а б р а т ь м о й материал и поставить его в номер, я представлю факты.
- Но вы понимаете, что цензура такой материал не пропустит?
- Тогда вернемся к началу нашего разговора, господин Штыков: можете напечатать материал такого рода о трагическом событии, приключившемся в некоем иностранном государстве?
- Не надо, ногами-то не топчите. - Штыков взял со стола газетную полосу, протянул Дзержинскому. - В Петербурге этот материал еще можно печатать, а наш цензурный комитет рубит, вытаскивает из номера, грозит арестом... Поглядите, занятно, а я пока соберу людей, надо обсудить ваше предложение.
- Если можно, господин Штыков, - ответил Дзержинский, разглаживая рукой полосу, - не собирайте людей. Примите бремя контакта со мною на себя, зачем подводить других?
- Тогда я должен отлучиться...
- Я, коли разрешите, подожду вас здесь.
- Конечно, конечно, только вы, может, спасаетесь? Дзержинский удивился:
- Чего?
- Мне казалось, что люди вашего круга подозрительны...
- "Подозрительны" не то слово, господин Штыков. Мы обязаны быть внимательными, бдительными, говоря точнее, но наши отношения с людьми строятся на доверии. Я верю мнению господина Варшавского, он отозвался о вас как о человеке порядочном, мне этого достаточно...
- Спасибо, - сказал Штыков, поднимаясь. - Весьма польщен. Я вернусь через десять минут.
Дзержинский проводил взглядом сутулую редакторову спину, Углубился в чтение статьи:
