- А ну - не объясните? А ну - по-прежнему будут полыхать усадьбы? По-прежнему станут продолжать самочинные захваты помещичьих земель, как тогда?
- Уйду в отставку.
- И вместо вас придет военный диктатор, который понастроит виселиц?
Милюков понял, что попал в капкан.
- Вы очень логичны, Петр Аркадьевич.
- Это плохо?
- Это хорошо. Я отношусь к логике с преклонением, ока, правда, не всегда приложима к России, к нашему национальному характеру... Но я отчего-то верю в успокоение страны. Наша аграрная реформа не может не внести покоя...
- Сие от Фета, уважаемый Павел Николаевич, сие - лирическое благодушество. Я вопрос ставлю круто: будете стрелять, коли понадобится, или не станете?
- Не стану никогда.
- Значит, все свободы дадите, защищать их предоставите другим?
- Пусть так, Петр Аркадьевич, пусть так. Я только позволю себе высказать предположение, что люди, получившие свободу, смогут защитить ее.
Столыпин молотил свое, не слезал:
- Как - защитить? С оружием в руках? Есть у нас "красная милиция", против нее стоит "черная сотня", а вы намерены "бело-розовые дружины" создать? Тогда обучите их стрельбе и подчините командиров вашему помощнику по линии Департамента полиции. На это согласны?
...Разговор, считал Милюков, не получился.
Разговор был нужный, думал Столыпин, подъезжая к Царскому Селу. Очень нужный разговор. Тряпка этот Милюков, полнейшая, безнадежная тряпка. Есть полный резон доложить государю, что "министерство доверия" выйдет из доверия русских людей через неделю, приведет страну к гражданской войне, прольются реки крови; срам будет перед западными монархиями, да и перед паршивой Третьей республикой тоже: те своих коммунаров у стенки за милу душу расстреляли, когда те вконец допекли.
- Я не могу рисковать спокойствием моего народа, - сказал Николай, выслушав доклад Столыпина. - Разве я позволю отдать моих подданных в руки людей, лишенных хребта? И они получили большинство в Думе?! Что за безответственность, неужели граф Сергей Юльевич не мог проконтролировать выборы?! Подумайте, пожалуйста, с кем бы еще следовало встретиться, Петр Аркадьевич, неужели оскудела земля наша сильными людьми?
В тот же день, поздно вечером, Столыпин позвонил Гучкову:
- Александр Иванович, что-то я вас перестал видеть у мистера Чарльза. Нет страшней перерыва, чем в гимнастике, немедленно почувствуете одышку.
- О брюхе отчего не говорите?
- Щажу самолюбие.
- Завтра поборемся?
- Сегодня.
Гучков посмотрел на большие английские часы с вестминстерским боем, что стояли за камином: половина одиннадцатого.
- Да я в шлафроке уж, Петр Аркадьевич.
- Ну и прекрасно. Скидывайте его, одевайтесь, и давайте-ка встретимся на острове.
Ответа ждать не стал - положил трубку.
Гучков переоделся, потом рассмеялся, подумав, что мистера Чарльза нет наверняка, поздно; вызвал аппарат Столыпина, но секретарь, дежуривший у него на Аптекарском, ответил, что его превосходительство только что отправились на занятие гимнастикой.
...Гучков остановил авто возле зала, который содержал мистер Чарльз, выругался сквозь зубы: ни одно окно не освещено, пусто, тишь.
- Не сердитесь, - донесся из темноты голос Столыпина, - спасибо, что приехали.
Он шагнул на дорогу в свет фар; тело будто перерезано пополам, лицо мучнисто-белое, только глаза сияют, большие глаза, совсем не щелочки, как все иное время.
Обнял Гучкова за талию - до плеч не дотянулся, - рассмеялся:
- Приучайтесь к конспирации. Чарльз сейчас прибудет, я за ним шофера послал, мой парень за пять минут обернется... Какие у вас отношения с Шиповым?
- С Дмитрием Николаевичем? Прекрасные.
- Он отошел от кадетов накрепко? Или возможна игра?
- О его к ним возвращении не может быть и речи. Его идея созвать Думу, управляемую председателем, которого назначал бы царь, поссорила его с Милюковым окончательно, раз и навсегда, его же "правым" в "Речи" костят.
- Это не довод. Мало ли кого где костят? Меня вон "Союз русских людей" костит левым, еврейским ставленником, скрытым социал-демократом... Так, значит, уверены, не вернется к кадюкам?
- Убежден.
- Я спрашиваю не зря. Я намерен провести Дмитрия Николаевича новым российским премьером.
Гучков будто натолкнулся на невидимую преграду, и не столько потому, что новость была неожиданной; поразил сам строй фразы, какая-то особая столыпинская уверенность в собственной силе, сокрытая в ней.
- А пройдет? - спросил наконец Гучков.
- Попробуем.
- Почему именно Шипов?
- А кто еще? Называйте человека. Вы? Рано, надо в Думе обкататься, заявить себя.
- В Думе? Я и в Думу-то не прошел, Петр Аркадьевич, да и не заявишь себя среди кадетов.
- Эту Думу я намерен распустить, Александр Иванович.
- То есть как?!
Гучков снова поразился новой манере Столыпина. Как человек за три месяца изменился?! А может, и не изменился, может, наоборот, именно теперь, состоявшись, и стал самим собою, а раньше надевал маску? Вот что власть делает! Но отчего же он власть намеревается передать другому, разве это умно?
- А кем вы думаете стать в кабинете Шипова?
- Если он согласится, я бы сохранил за собою этот же портфель.
