– Вы что ж, серьезно? – спросил он тихо. – Вы и раньше меня дурили?
– Раньше не дурил, – ответил Гапон деловито, с прежними интонациями маленького человека, привыкшего отвечать на вопросы начальника. – А теперь я не могу предать тех, кто поверил в меня. В меня вся Россия поверила, Сергей Васильевич, теперь я не просто Гапон, я Георгий Гапон теперь, понимаете?
– Вот что, Георгий Гапон, – тяжело сказал Зубатов, – пока не поздно, пока еще момент не упущен, собирайте всех своих фабричных, пишите государю, молите пощады и обещайте борьбу со смутой. Объясните, что примазались к вам чужаки, социалисты, иноверцы – от них все зло. Пропустите момент – ваши нынешние lрузья, узнав о том, кто вы есть, в острог же и отправят первого.
– Нет, Сергей Васильевич, не отправят. Меня теперь никуда отправить нельзя. Меня просить можно, а я, прежде чем ответить, думать стану – «да» или «нет».
– Дурак, – разъярился Зубатов и шмякнул враз вспотевшей ладонью по столу. – Твои рапорты хранятся в Охране-то!
– Ну и что? Я Охрану первой пожгу, а копий нет! Засим желаю вам здравствовать. И еще раз позволите себе голос на меня повысить – уберу! Теперь мне – вера, Зубатов. Со мною теперь сила. За что – премного вам благодарен, – иронически добавил он, запахнул шубу, нахлобучил енотовую шапку и вышел из дома.
Зубатов приник к шторе: на улице ждало трое, чуть поодаль – рысак, на каком он редко ездил, в охранную свою бытность, а там выезды держали богатые.
Но и сейчас юркий до жизни ум Зубатова не хотел сдаваться, не верил в погибель, а «непогибель» была для него не в жизни – в действии.
«Ничего, – сказал он себе, – пусть идет, как идет. Я его позже возьму, если только до той поры и его не сметет, как всех нас. С таким-то в кармане простят… А что, собственно, прощать? » – спросил он вдруг себя и ответа не нашел, понял только, что запутался окончательно, словно как заживо перепеленатый.
Дзержинский похудел за последние дни до того, что пелерина-накидка болталась на нем, словно на вешалке. У него были два пиджака и сюртучная пара, необходимые, чтобы ездить в центр, в редакции и библиотеки: плохо одетый человек сразу в глаза бросается, там надо быть «комильфо», чтобы слиться с толпою, никак не выделяться из общей массы. Один пиджак был рабочий, в таких мастеровые ходят – его Дзержинский одевал, отправляясь в фабричные районы; второй он носил постоянно, серый, «в елочку», с большими накладными карманами – можно было рассовать книги, рукописи, а со стороны – незаметно; идет себе эдакий спортсмен, с небрежно повязанным, артистического вида, галстухом.
Софья Тшедецкая, оглядев лицо Дзержинского, запавшие щеки, синяки под глазами, сказала:
– Ты похож на циркового гимнаста, Юзеф, на тебе пиджак как бы с чужого плеча. Поверь модистке – это заметно.
– У меня нет денег, Зося. Неловко просить у партии на одежду…
– Я заберу два пиджака и перешью. А пока принесу самый модный – напрокат, будешь рекламировать салон пани Ришульской.
– Это выход, – согласился Дзержинский. – Научи меня, как надо двигаться.
– Такому научить нельзя. Надо уметь чувствовать одежду, ощущать точность линий.
– Это – врожденное?
– Видимо. Ощущение красоты скорее всего качество врожденное.
– Ты не права. Красота – общедоступна. У нас в деревне, рядом с Дзержиновом, крестьяне отменно бедны, но видела бы ты, сколько в девушках грации, изящества – а ведь юбчонка-то одна, и кофточку лишь на престольный праздник позволяют себе надеть, берегут, в сундуке хранят, от матери – к дочке.
– Я часто думаю, как будут одеваться люди, когда мы победим?
– Ну и как они станут одеваться? – спросил Дзержинский, складывая мелко исписанные листки бумаги – статьи для «Червового Штандара» и прокламации – в необъятные карманы своего спортивного пиджака.
– Красиво, – ответила Тшедецка, – очень празднично, цветасто, весело, по-разному.
Дзержинский покачал головой:
– Должен тебя разочаровать, Зося. Когда мы победим, у нас не будет хватать веселых и нарядных тканей. Мы ведь должны будем одеть семь миллионов поляков – а ситцевых фабрик у нас две. А если не отделять себя от России – нас сто пятьдесят миллионов… Увы, сначала, видимо, мы пройдем через период, если хочешь, всеобщего, равного униформизма: обманывать себя нам никак негоже. Пойдем, милая: у меня встреча с Феликсом Коном.
– С кем?! С тем самым Коном? С «пролетариатчиком»?!
– Именно. – Глаза у Дзержинского сделались открыто счастливыми. – Думаешь, я умею только драться с ППС? Я работать с ними учусь. Кон не согласен с Пилсудским, а ведь Кон – знамя папуасов, он для них живой пример преемственности идей «Пролетариата». Пошли, времени в обрез.
