– Ничего, ничего, Андрей Егорович. – Глазов понимающе кивнул на окно. – Поют, ежели пьяны или радость просится наружу. Попоют – перестанут. А пишут для того, чтобы завязать человеческую общность в единое целое, для того пишут, чтобы соблюсти, если угодно, всемирную гармонию. Попоют – перестанут, – лицо Глазова потемнело вдруг, сморщилось, словно сушеная груша, – и писать начнут. Нам с вами будут писать, Андрей Егорович. Друг о друге. Ибо главная черта людей сокрыта в их страстном желании переваливать вину. Полковник Заварзин – на меня, я – на вас, вы – на поручика Леонтовича. Если мы сможем сделать жандармерию формой светской исповедальни – государь вправе уж ныне назначать день празднования тысячелетия монархии. По поводу переваливать – зря улыбаетесь. Мой агент «Прыщик» сообщил мне давеча, что Юзеф будет на Тимашеве; нынче утром открыл, что «Юзеф» поведет колонну по Маршалковской. И впредь – если ничего неожиданного не случится с бедным «Прыщиком» – я буду знать все адреса и явки Дзержинского, все склады литературы и оружия, все его передвижения по империи, все, словом, понимаете? Гляньте в окошко, гляньте. Вон Юзеф – тот, экзальтированный, что смеется, узнаете, видимо? За руки держатся, пять товарищей, водой не разольешь, а? Как же это жандармская писучая крыса Глазов все про «Юзефа» знает, когда песни кругом поют и возмутительные речи произносят?! Да потому, что уже сейчас начали переваливать возможную вину! «Прыщик» – рядом, тоже за ручки держится, тоже станет призывать толпу нас с вами казнить, а свободе будет требовать вечное царствие. Смешно, господи, право, смешно – если б со стороны…
Турчанинов отошел от окна, потер глаза – слезились от странного напряжения, будто гнал коня по ночному полю, незнакомому, ноябрьскому, бесснежному еще, и сказал:
– Оптимизм ваш доказателен, Глеб Витальевич, логичен, изящен, но вы на лица-то их подольше посмотрите.
– Разумный довод, – согласился Глазов. – Более того, их лица наиболее устрашающе действуют на меня в тюремных камерах, когда беседуешь один на один. И тем не менее идея, объединяющая Россию, идея помазанника, дарованного народу от господа, дорога мильонам, а социалистические утопии – тысячам.
– Вы сказали «идея»? Идея – это когда на новое накладывается еще одно новое. Если же идея подобна надгробию, бессловесна и призвана быть силой сдерживания вместо того, чтобы стать силой подталкивания, – тогда идея эта и не идея совсем, Глеб Витальевич.
– А что же это, по-вашему?
– Тогда это окопная линия, оборона это тогда, в то время как на нас идет наступление – страшное и привлекательное в силу своего атакующего идейного смысла.
– Нового Зубатова предлагаете? Ушакова? Гапона? Жандармский социализм?
Турчанинов взял со стола «отчет по форме „б“ и зачитал:
– «Были изданы или распространены в течение отчетного месяца следующие революционные издания»… Обратите внимание: правительственная типография печатает в тысячах экземпляров для всех губерний, волостей, округов, уездов: «следующие революционные издания». Значит, власть смирилась с тем, что революционных изданий ежемесячно будет много? Ведь они «следующие»? Далее: «технические предприятия (лаборатории, типографии, склады литературы и оружия) „. Это что, болезнь России, которая позже всех в Европе отринула язычество и приняла Христа с его приматом слова? Почему Петербург сначала интересуют склады литературы, а уж потом – оружие? Может, потому что их слову, – Турчанинов кивнул на окно, за которым шли демонстранты, – мы не в силах противопоставить наше слово, в то время как оружия имеем предостаточно? „Секретных сотрудников имеется а) интеллигентов, б) рабочих“. Отчего «интеллигента“ выводим вперед? Интереснее отчет напишет? Занятнее характеристику даст сопернику по борьбе? Глеб Витальевич, мой дорогой учитель, я гнил в Маньчжурии вместе с батарейскими – спасибо вам за урок. Я выучился мыслить не в касте, а отдавая приказ пороть пьяных вестовых, не повинных в том, что опаздывали – конский запас пал из-за отсутствия фуража.
Глазов подавил остро возникшее желание обсмотреть поручика Турчанинова по-новому, но симпатию к нему почувствовал особую, как к человеку действия и разума, а не идиотского исполнительства. Такие, как поручик, опасны, если их одергивать. Их надо пропускать через такое дело, где вместо пьяного вестового – убежденный враг с браунингом в кармане.
– Умно, – сказал Глазов, не став закуривать длинную свою папиросу, так мешавшую ему все это время. – И – главное – честно до сердечной боли честно. Давайте-ка сверим часы: на ваших сколько?
– Десять.
– Уже? Пошли к окошку – сейчас начнется.
Началось позже – из переулков вырвались конные жандармы и казаки: патронов было приказано не жалеть, в воздух не стрелять.
