…Ночью, в маленьком домике, в рабочем поселке на Праге, Дзержинский взял из типографского станка мокрый листок бумаги. Прочитал. Перечеркнул написанное.
– Слабо. То, что случилось, требует крови, а не чернил. – Словно поняв недоумение Барского и Софьи, хотя глаз не поднимал на них, пояснил: – О кровавом надо писать кровью. Я попробую написать еще раз, вы – тоже. Потом сведем в одно. Во время похорон улица должна стать нашей. «РАБОЧИЕ! Первого Мая снова пролита кровь рабочего люда. Царский деспотизм еще раз пытался устрашить рабочие массы. В Варшаве после двухчасовой демонстрации тридцатитысячной толпы рабочих преступное правительство устроило новую резню беззащитных. Около тридцати трупов и сотни раненых – вот жертвы этого нового преступления правительства. Среди убитых дети, женщины и старцы. Рабочие! Резней безоружных правительство силилось подавить в массах революционный порыв, но это новое преступление царских властей еще более воспламенило в рабочем люде дух бунта и борьбы. На резню 1-го Мая варшавский люд ответил забастовкой рабочих 2-го и 3-го Мая, сегодня, четвертого Мая, в день похорон, забастовка станет всеобщей. Рабочие! Правительство хочет осилить революцию страхом – отвечайте борьбой, которая вселит в правительство ужас. Рабочие! Отомстим за убийство наших братьев, восстав всей массой против правительства убийц. Пусть каждый рабочий старается вооружиться! Разоружайте всюду, где только возможно, полицию, казачьи и войсковые патрули. Массовое мщение, массовый террор! Когда тысячи и сотни тысяч рук рабочего народа подымутся для мщения – мщение это обратится в триумф рабочей революции. К борьбе, братья! Главное Правление Социал-демократии Королевства Польского и Литвы».
Под утро была готова и вторая прокламация – Дзержинский придавал ей очень большое значение.
Он с трудом дождался семи часов, поехал в центр. В восемь пришел к профессору Красовскому – старик был в шлафроке; со сна испуган.
– Пан Красовский, не взыщите за ранний визит, – сказал Дзержинский. – Я хотел показать вам текст, если будут добавления или вы с чем-то не согласитесь, можно внести правку.
– Не завтракали? Проходите, я спрошу для вас кофе, а сам в это время прочту нелегальщину. «И еще раз „цвет народа“ – состоятельные и „именитые“ граждане – покрыли себя позором. Не успела застыть кровь люда, убитого на улицах Варшавы, в те минуты, когда мы хороним наших братьев, жен и детей, „граждане“ – шлют депутацию к властям, ходатайствуя перед Генерал-губернатором о назначении „следствия“. Они пресмыкаются у ног коновода-живодера, надеясь снискать в его передней царское „правосудие“. Граждане! Была минута, когда история давала вам возможность сыграть хотя бы скромную, но свою роль в нынешней революции. Однако когда в России либеральная и демократическая интеллигенция подала сигнал к штурму самодержавия, вы сохранили гробовое молчание. Первая волна революции пронеслась над вашими головами. Ныне, после майских убийств, молчание уже не является безразличием или трусостью; ныне, когда кровь люда пролита на мостовые, – молчание есть преступление! Ныне лишь две дороги открыты дня вас. Январские и майские дни, революция рабочих, вспыхнувшая в нашем крае по знаку резолюции в Петербурге, разорвали общество на два лагеря, разорвали призрачную завесу „народного единства“ и указали на два народа, разделенные бездной. Выбирайте: Мы – дети нищеты и труда, несущие на руках изувеченные трупы наших братьев, жен и детей, мы, идущие на смерть за вашу и нашу свободу. И они – угрюмые тираны самовластья, а при них согбенные лакеи – польские паны. Польская интеллигенция, выбирайте! Кто жив – пусть спешит к нам, живым. Кто не с нами, тот против нас. Во имя убитых жертв 1-го Мая – к борьбе. Смерть самодержавию! Да здравствует революция! Главное Правление Социал-демократии Королевства Польского и Литвы».
– Ну, что ж, – сказал Красовский, – великолепно написано.
– Хотите добавить? – спросил Дзержинский.
– Здесь нечего добавлять. Стиль рапирен.
– Рапирность – это от изыска, а я добиваюсь убедительности. Вы, лично вы, на демонстрацию выйдете?
– С внуками, – ответил Красовский. – С красными гвоздиками.
Все улицы были запружены народом, «Варшавянка» гремела так, что звенели стекла в кабинете Глазова.
– Конных не пускать! – кричал Глазов в трубку телефона. – Почему?! В окно посмотрите – вот почему! Весь город вышел! Сомнут! Если первого мая не добили – сейчас не запугаете! Третьего дня надо это было делать, третьего дня! И не полсотни перестрелять, а тысячу! Тогда б сегодня не вышли!
Бросив трубку на рычаг, Глазов вызвал Турчанинова:
– За всеми, кто знает Дзержинского, строжайшее наблюдение! Пока он не сядет в камеру – сумасшествие будет продолжаться. Проследите за исполнением лично.
– А «Прыщик»? – тихо спросил Турчанинов.
Глазов не сдержался:
– Это уж мое дело, а не ваше!
