А Дзержинского «выдернул» на допрос Андрей Егорович Турчанинов.
– Вспомнили? – спросил поручик, предложив Дзержинскому папиросу. – Или нет?
– Конечно, вспомнил.
– Странно. Говорят, у меня жандармская, то есть незапоминающаяся, внешность.
– Верно говорят. Но у меня память противоположная жандармской – я обязан запоминать то, что вижу и слышу, не полагаясь на бумагу.
– Многое помните?
– То, что следует помнить, – помню.
– Знаете, где ваш давешний собеседник?
– Какого имеете в виду?
– Пилсудского.
– Не знаю никакого Пилсудского.
– Феликс Эдмундович, побойтесь бога, он же ваш идейный противник, а вы – покрываете.
– Повторяю: никакого Пилсудского я не знал и не знаю.
– Значит, как между собою – так свара, а если против нас – тогда всем обозом?
– У вас ко мне есть конкретные вопросы?
– Нет. Есть предложение – не изволите ли выслушать мою историю?
– Слушаю.
– Я, Турчанинов Андрей Егорович, сын учителя словесности Владивостокской второй мужской гимназии, поручик артиллерии, причислен к его императорского величества корпусу жандармов после сражения у Мукдена. Там я был, изволите ли видеть, по иную сторону баррикады, нежели чем ваш друг Пилсудский. Кстати, из его миссии ничего не вышло
– слыхали? Мы туда отправили одного из лидеров национальных демократов, господина Романа Дмовского, он такую характеристику выдал Пилсудскому, что от него шарахнулись японцы: как-никак монархия, они микадо чтут, а тут социалист со своими услугами… Существует некая кастовость монархов: воевать – воюют, но хранят корпоративную верность в основополагающих вопросах, не желают окончательного крушения, только частичных уступок жаждут.
– Верно, – согласился Дзержинский, изучая тонкое, с ранней сединой на висках, лицо поручика. – Хорошо мыслите.
– Я продолжу? – спросил Турчанинов.
– Да, да, извольте, – ответил Дзержинский; он поймал себя на том, что глаза этого жандарма понравились ему – в них не было потуги на внутреннюю постоянную игру, которая обычно свойственна чинам из департамента.
– Я пришел в этот кабинет после нашего поражения под Мукденом, пришел с открытым сердцем, ибо видел на фронте измену, граничившую с идиотизмом, государственное предательство пополам с тупостью. Я пришел сюда, считая, что смогу принести благо родине, пользуясь полицией, словно воротком, в достижении общегосударственных патриотических целей. Но увы, здесь никто не хочет заниматься охраной общества – в истинном понимании этих слов, потому что нельзя карать тех, кто объявляет войны, выносит приговоры, издает законы, – инструмент власти не может восстать против власти же; часть не в состоянии подняться против целого.
– Мы поднимаемся.
– Вы – на других позициях, вы радикальны в той мере, какую я не приемлю. Вы хотите разрушить все, что создавалось веками, а мне, русскому интеллигенту, слишком дорога культура моей родины.
– Кто вам сказал, что мы собираемся разрушать культуру? Наоборот, мы хотим дать ее народу; ныне культура принадлежит тем, кто не очень-то ею интересуется – корешки подбирают в тон к обоям, или живопись, чтоб соответствовала интерьеру.
– Зачем же пугаете: «мы старый мир разрушим до основанья»?
– Основанье – это форма собственности. Культура здесь ни при чем. Разрушать культуру прошлого могут вандалы, мы же исповедуем интеллигентность, как проявление духа человеческого.
– Вы – допустим. Но ведь вас – мало. «Вас» – я имею в виду Дзержинских.
«Лихо он меня подвел к разговору, – спохватился Дзержинский, – ай да поручик!»
Турчанинов, видимо, понял собеседника – поморщился:
– Феликс Эдмундович, я вас не ловлю. А сведения о вас доставляет, в частности, – он понизил голос, чуть подавшись вперед, – Цадер, друг Пилсудского и Гемборека; как-никак вместе в тюрьме сидели. Это – аванс, Феликс Эдмундович, я вам государственную тайну открыл, меня за это должны упрятать в Шлиссельбург…
– Вы получили разрешение столоначальника на то, чтобы открыть? – спросил Дзержинский.
– Странно мне слышать эдакое от вас, Феликс Эдмундович, – задумчиво ответил Турчанинов и повторил, вздохнув: – Странно. Кто из столоначальников даст такого рода разрешение? Кто рискнет? Кто осмелится разрешить мне открыть имя подметки?
– Чье имя?
– «Подметка» – так мы называем провокаторов. Цадер – «подметка».
– Кто еще?
– Среди социал-демократов, по моим неполным, естественно, данным, работает девять провокаторов. В ППС – около двух десятков.
– Фамилии помните?
– Клички знаю. Фамилии никому не известны, кроме тех, кто ведет.
– Сможете узнать?
– Позвольте ответить вопросом на вопрос – для чего?
– Чтобы открыть мне.
– Убеждены, что выйдете из тюрьмы?
– Убежден.
– А я – нет. Вам не дадут дожить.
– Что предлагаете?
– Бежать надо, – убежденно ответил Турчанинов. – С моими данными бежать. Тогда – и мне рисковать будет смысл. Иначе – меня погубите вместе с собою, а сие – невыгодно для вас, сугубо невыгодно.
– Ответьте, пожалуйста, какой вам резон помогать нам?
– Резон прост – являясь в конечном счете вашим противником, я хочу помочь вам стать сильным тараном в борьбе за мою, а не вашу Россию.
– Значит, заключаем соглашение по тактическим соображениям?
