Дзержинский, слушая голос его, кусал пальцы, чтобы не так обжигающа была боль: Казимежу накануне исполнилось двадцать лет, почти столько, сколько было самому Дзержинскому, когда он первый раз попал в каземат. «А. Э. Булгак. Милая Альдона! Когда мне становится грустно, я обращаюсь к тебе; твои слова, такие простые, искренние и сердечные, успокаивают мою грусть. Моя жизнь была бы слишком тяжелой, если бы не было столько сердец, меня любящих. А твое сердце тем более мне дорого, что оно меня сближает с детством, к которому обращается моя усталая мысль, и мое сердце ищет сердце, в котором нашелся бы отзвук и которое воскресило бы прошлое. … Аскетизм, который выпал на мою долю, так мне чужд! Я хотел бы быть отцом, и в душу маленького существа влить все хорошее, что есть на свете, видеть, как под лучами моей любви к нему развился бы пышный цветок человеческой души. Иногда мечты мучают меня своими картинами, такими заманчивыми, живыми и ясными. Но, о чудо! Пути души человеческой толкнули меня на другую дорогу, по которой я и иду. Кто любит жизнь так сильно, как я, тот отдает ей свою жизнь… Твой Феликс».
Тук-тук, здравствуй, друг!
– Это я, Юзеф.
– Здравствуй, «Смелый». Почему вчера не перестукивал?
– На допросах держат целый день.
– Что мотают?
– Собирают все о Дзержинском. Копают даже самую пустяшную малость. Ты не знаешь его?
– Не знаю.
«Что они задумали? Ищут путь к Розе? Хотят затащить сюда все Главное Правление? »
– Юзеф…
– Да.
– Ты слыхал – вчера ночью во дворе тюрьмы стреляли?
– Да. Не спишь? Бессонница?
– Я все время чего-то жду.
– Ты днем жди. Ночью спать надо. И зарядку делай. Каждый день.
– Это что такое?
– Первый раз сидишь?
– Да.
– Зарядка – это гимнастические упражнения, чтобы тело было в состоянии постоянной готовности.
– Готовности? К чему?
– К бою, потому что…
Дзержинский резко отвалился от стены – лязгнул замок, заглянул Провоторов, шепнул:
– Держите!
Провоторов уронил «папироску» на пол, дверь быстро закрыл. В «папироске» – сообщение с воли. Дзержинский увидел подпись «Эдвард» – самые важные новости, передает Комитет.
«Юзеф, работа идет. Варшава, Лодзь и Ченстохов снова бастуют. Рядовые ППС с нами. Национал-демократия сбесилась – они предлагают себя в услужение царю. Если сможешь – напиши, мы тут же напечатаем. Крепись. Мы верим – скоро ты выйдешь. За это говорят события во всей России. Эдвард».
Ночью Дзержинский набросал прокламацию.
Перед пересменкой вызвал надсмотрщика, проследил, чтобы Провоторов спрятал листок понадежнее. Цепь: революция – тюрьма – революция работала четко; сложная и страшная цепь, чреватая виселицей Провоторову и расстрелом всем тем, кто был связан с ним, даже косвенно. «КОНТР-РЕВОЛЮЦИЯ И ПОЛЬСКАЯ „ЧЕРНАЯ СОТНЯ“. Рабочие! Царь нашел у нас усердных защитников. Вся буржуазная пресса изрыгает желчь на революцию, на забастовки и демонстрации. Во главе этой травли ныне стала польская „национал-демократия“. Что сказала эта партия в ответ на убийства, совершенные царским правительством 1-го Мая на улицах Варшавы и Лодзи? Когда рабочие почтили память погибших всеобщей забастовкой, национал-демократия выпустила воззвание, обливая революционеров грязью. Правительству, которое убивает рабочих, национал-демократия засвидетельствовала уважение, сообщив, что она действует в духе „реформы“. Что сказала национал-демократия, когда правительство убивало лодзинских рабочих? На известие об этих злодеяниях царя Варшава отвечала забастовкой и демонстрациями, а национал-демократия снова выпустила воззвание, но не для того, чтобы призвать рабочих к борьбе против преступного царизма, а чтобы снова накинуться на революционеров, „изменников, прохвостов и жидков“. Рабочие! В России полиция организует „черные сотни“ из самых отпетых людей, прощелыг, пьяниц и воров, – лишь бы они били революционеров и евреев. В России каждый честный рабочий, даже каждый честный капиталист глубоко презирает организаторов „черных сотен“, этих грязных наймитов. Национал-демократы хотят заменить в этом отвратительном деле темных холопов царя. Отвлекать внимание рабочих от борьбы за свободу, отуманивать рабочих царскими „реформами“, направлять рабочих к борьбе против революционной социал-демократии, вызвать антиеврейский погром, вот к этим-то средствам и прибегает буржуазная контрреволюция с национал-демократией во главе. Организация рабочих – для блага царя и фабрикантов – в защиту кнута и эксплуатации, вот – патриотическая программа национал-демократии. Рабочий народ Польши ежедневно приводит доказательства тому, что его не испугают преследования правительства, царские указы и винтовочные пули. Тем более не испугают его „черные сотни“ национал-демократии… Долой слуг деспотизма! Да здравствует революция! Главное Правление Социал-демократии Королевства Польского и Литвы».
Вечером, во время раздачи ужина, в камеру зашел «граф», Анджей.
– Давай миску, чего вылупился! – крикнул он Дзержинскому и чуть подмигнул: за спиной его стоял стражник (не Провоторов – другой) и сладко зевал – менялась погода, дело шло к холодам; видимо, ночью надо ждать снега.
