Он подошел к двери, прильнул к глазку, сделанному тем же самым Вацлавом, который три года назад оборудовал безопасность Уншлихту. Не поверил себе: на площадке стояли сияющий Юзеф «Красный» с Якубом Ганецким и Иосифом Уншлихтом – в арестантской еще одежде, небритые, только вышли. Дзержинский распахнул дверь, обнял друзей, прижал к себе, ощутил цитадельный запах, недавно только оставивший его самого, затащил в комнату, снял башлыки, осмотрел похудевшие, заросшие бородой лица Иосифа и Якуба.
– Ну, здравствуйте, родные! Сейчас будем пить чай. С малиновым вареньем!
Чай с вареньем пить не пришлось: в дверь снова постучали. Дзержинский, возившийся с керосинкой за занавеской, в маленьком закутке, крикнул:
– Якуб, открой!
Ганецкий открыл дверь. В квартиру вошел Андрей Егорович Турчанинов, опустил воротник пальто, снял дымчатые очки в большой роговой оправе и спросил:
– Могу я переговорить с Феликсом Эдмундовичем?
Дзержинский, услыхав скрипучий, медленный голос Турчанинова, даже ложку уронил на столик, рассыпал чай, вышел из закутка, побледнев от волнения.
– Прежде чем мы начнем… – он помолчал, подыскивая слово, – наше объяснение, поручик, ответьте мне на один лишь вопрос: бегство мальчика, Анджея Штопаньского, вы организовали?
– У меня была санкция на побег с последующим расстрелянием только одного человека – на вас, Феликс Эдмундович. Побег Штопаньского я не готовил. По-моему, это не провокация. Видимо, мальчику искренне помогали люди из ППС, а кто им воспользовался из наших, не знаю.
– Кто поручил вам убрать меня?
– Глазов.
– Смысл?
– Боится вас.
– С моими друзьями вас надо знакомить? – спросил Дзержинский.
– Господа Уншлихт, Ганецкий и Ротштадт?
Все переглянулись, ничего не ответили – за них сказал Дзержинский:
– Раздевайтесь.
Повесив аккуратно пальто с чуть блестящими боками – долго, видимо, носил, – Турчанинов, огладив лысеющую голову, продолжил:
– Партийные клички угодно ли?
Ганецкий сказал:
– Это интересно. Пожалуйста.
– Господин Уншлихт, Иосиф Станиславович, тысяча восемьсот семьдесят девятого года рождения, из интеллигентов, окончил техническое училище в Варшаве, член партии с 1900 года. Клички «Техник» и «Юровский». Господин Ганецкий-Фюрстенберг, Якуб Станиславович, рожден в Варшаве, в том же году, отчислился из университета в связи с переходом на профессиональную революционную работу. Получил, тем не менее, высшее образование в Берлине, Гайдельберге и Цюрихе. Член партии с 1901 года. Два года отбыл в десятом павильоне Цитадели. Клички «Чеслав», «Куба», «Хенрик». О господине Ротштадте знаю меньше. Кличка – «Красный».
– Вот так, – сказал Дзержинский и оглядел друзей потемневшими глазами. – Так вот. Про Цадера вы тогда серьезно?
– Вполне, – ответил Турчанинов. – Он – наша «подметка».
Расселись, замолчали, рассматривали друг друга, напряженно наблюдая за тем, как Дзержинский не спеша доставал из шкафчика стаканы, блюдца и ложечки для варенья.
– Тебе помочь? – спросил Уншлихт.
– Возьми пару блюдцев, а то я разгрохаю, – ответил Дзержинский.
Турчанинов аккуратно кашлянул:
– Я могу выйти в коридор, Феликс Эдмундович, если вам надо переговорить с друзьями.
– Я бы сказал вам, коли нужда возникла. Не надо.
Первый стакан «липтоновского», со странным зеленоватым отливом чая выпили в молчании. Когда Дзержинский разлил по второму, Турчанинов, отказавшись от сахару, посмаковал варенье, даже глаза зажмурил:
– Альдона Эдмундовна прислала?
– Да, – ответил Дзержинский, вспомнив сразу же, что к баночке с малиновым вареньем была приложена записка сестры, шутливая, добрая. – Моя корреспонденция через вас проходит?
– Легальная – да.
– Кто еще освещает нас в охранке?
– Глазов так построил схему работы, что у меня в руках лишь люди из ППС и «анархо-коммунисты» – от них я черпаю данные про вас. Те, кто занимается ППС или эсерами, работают с агентурой, введенной в вашу партию, – меньше возможностей для утечки информации.
– Какова причина, толкнувшая вас прийти ко мне?
