– Вот расписка, Максимилиан, – сказал Дзержинский, – если я по каким-либо причинам завтра не смогу вернуть эти деньги в кассу – вернет Ганецкий.
Максимилиан Голомбек был «подставным» главным редактором. Не состоящий в рядах партии, но сочувствующий ей, он был человеком довольно состоятельным, сделавшим карьеру на книжной торговле.
«Мне хорошо при любом обществе, – любил он повторять, – кроме первобытного: там не было письменности. Пусти меня в рабовладельческое царство – я бы и там фараонам – с выгодой для себя – всучил Ожешко и Ежа с золотым обрезом».
В случае ареста Голомбек был бы выпущен под залог; золото (симпатии – симпатиями, а свои деньги за арест он платить намерен не был) в размере полутора тысяч рублей были внесены на его счет в банке– Главным правлением партии.
– Но у меня сейчас только пятьсот, – ответил Голомбек. – Больше нет.
– А в кассе?
– Тоже.
– А в твоем левом кармане?
– Семьсот.
– Триста тебе хватит на кутежи и все им сопутствующее, – заметил Дзержинский. – Ты же поляк, Максимилиан, ты должен понять: для меня эти проклятые деньги – вопрос чести.
– Играешь? Карты? Рулетка? – удивился Голомбек, доставая из кармана пиджака толстую пачку денег – тысячи полторы, не меньше. – Разве это не запрещено вашим пуританским кодексом?
– Запрещено. Я играю тайком. Я маньяк, понимаешь?
– Зачем же я даю тебе деньги? Меня погубит доброта, дети вступят в вашу партию, оттого что им нечего будет есть, мать умрет в приюте, а жена отправится на панель. Иди в кассу, я позвоню Рышарду. Расписку оставь ему.
…Дзержинский посмотрел на пачку денег, пересчитанных Рышардом, обслюненных им, перепеленатых разноцветными бумажками нежно и требовательно (кассир обращался с купюрами с таким же отрешенным, втуне сокрытым чувством горделивой собственности, как мать – с ребенком; именно так, подумал Дзержинский, Альдона купает детей – у нее такие же властные, но в то же время трепетные движения рук).
– Пересчитайте, – попросил кассир.
– Я верю вам.
– Вы не следили, когда я считал, – я же видел.
– Я вам верю, Рышард, – повторил Дзержинский и начал рассовывать деньги по карманам. – Это, по-моему, унизительно – перепроверять работу.
– Да, но я мог ошибиться ненароком, пан Юзеф. А при моем заработке
– это катастрофа: в том случае, коли я ошибся в вашу пользу.
– Я верну, если вы ошиблись.
– Можно уследить за любовницей, правительством, шулером – за деньгами уследить нельзя, пан Юзеф, они тают, как снег под солнцем, особенно коли несчитанные да к тому еще сразу обрушились.
Дзержинский, сдерживая нетерпение – минуты, казалось, жили в нем сами по себе, реализуясь в обостренное, незнакомое ему ранее ощущение «толчков ушедшего», пересчитал деньги, заметил алчущий взгляд кассира, протянул ему рубль и, не слушая почтительной благодарности, выскочил на улицу, зашел в первое же почтовое отделение, быстро заполнил бланк телеграммы: «ФРИЦ ЗАЙДЕЛЬ НИБЕЛУНГЕНШТРАССЕ 27 БЕРЛИН. ПРОШУ ПРИЕХАТЬ ВАРШАВУ ЗВОНИ ТЕЛЕФОНУ 41–65 ПРОФЕССОРУ КРАСОВСКОМУ НЕОБХОДИМА ТВОЯ ПОМОЩЬ ЮЗЕФ».
(Зайдель проведет работу по выяснению истинности намерений Турчанинова – сегодняшняя операция лишь первый шаг; если поручик сказал правду, тогда от его содействия будет зависеть многое – во всяком случае, возможность провокации уменьшится в значительной мере.)
