– Народ – это толпа, а коли так, незачем нам обманываться по поводу ее качества. Я видел, как сегодня людишки шли под красным флагом, а завтра – пойдут под трехцветным, а лицами – и те и другие – похожи, и одеждой одинаковы… Словесами играем, Борис Викторович, играем словесами: «униженные, оскорбленные, голодные». Кто смел, тот и съел. Я лишен чувства христианской жалостливости, я не Марья Аркадьевна… Я ненавижу сильных, которые власть держат…
– Но это ж анархизм, Федор.
– Ну и что?
– Мы партия социалистов-революционеров, у нас своя программа.
– Наша программа – бомба. У анархистов – кинжал. Что, велика разница?
Савинков понимал, что Назаров не сознает ни идеи партии, ни ее конечных задач, но был убежден: Федор пойдет на все, выполнит любой приказ, не раздумывая, без колебаний, а попадет в тюрьму – слова не скажет, ибо ненависть, клокотавшая в нем, была испепеляющей, слепой.
– Вы отчего пришли в нашу организацию, Федор? Почему именно в нашу, а не иную, не к максималистам, например?
– Не знаю. Меня не интересовало, к кому идти, Борис Викторович. Я не мог не бороться против тех, кто ездит в каретах… – Но я тоже езжу в каретах.
Федор как-то странно мотнул головой:
– Конспирация…
Вдруг он улыбнулся, и Савинков испугался этой его внезапной, быстрой, по-детски растерянной улыбки. Потом понял: заиграла музыкальная машина, матчиш какой-то бравурный заиграла, и Назаров доверчиво обрадовался этой тайне. Они сидели тогда в тихом ресторанчике «Волна», что в Каретном ряду, пили пиво, опадавшее льняной пеной по высоким, пузырчатым кружкам, и ждали ростовских раков. Федор надолго замолкал, внезапно прерывал молчание, продолжал свое: «Всех – бомбой! Нет на свете правды, счастья нет – одна юдоль, грех, скотинство. Человек терпелив от рождения, слаб, труслив, дела бежит. Кто-то должен подталкивать людишек, будоражить их, дражнить».
…Когда беседы с участниками группы были проведены, план разработан, Савинков вернулся в Финляндию. Азеф был хмур, чесался почти непрерывно, смотрел тускло, много пил.
– Я устал, Борис. Я больше не могу. Я отойду от террора. Все вздор. Все наши акты ни к чему не приводят, а я не могу работать впустую, тем более когда…
Он не договорил – Савинков все понял и так: товарища угнетала гадкая клевета Татарова.
– Евно, без тебя нет боевой организации. Ты наша совесть, ты создал самое идею террора. Если ты отойдешь, все будет кончено… А в Варшаву я выезжаю послезавтра. Вернусь – мы должны казнить Дубасова и Витте, Евно, мы обязаны это сделать…
Федор Назаров отправился в Варшаву первым. Он нанял квартиру из трех комнат на имя супругов Кремер: по этим паспортам работали Беневская и Моисеенко. Следом за ним прибыли Калашников и Двойников – группа прикрытия. Ждали Савинкова. Встреча была назначена на сегодня, в ресторане Бокэ.
…Беневская потянулась к Савинкову – лицо осунулось, под глазами синяки, морщиночки залегли в уголках прекрасного – словно чайка сложила крылья – рта.
– Мы нашли Татарова, Борис Викторович, – сказала она, трудно разлепив губы. – Он живет у отца, протоиерея униатской церкви, возле Грибной, он очень высокого роста, с добрым лицом, постоянно щурится, будто солнце режет ему глаза… Кто он?
Савинков поманил официанта, заказал Беневской взбитых сливок с черносмородиновым муссом, себе и Моисеенко попросил турецкого кофе с бенедиктином, только после этого ответил:
– Татаров – провокатор охраны. Ему вынесен смертный приговор. Убить его должны вы.
– Я? – ужаснулась Беневская.
– Ты, – тихо ответил Савинков. – Именно ты.
– Но…
– Ты хочешь спросить меня, уверен ли я, что он провокатор?
– Да.
– Ты именно это хотела спросить?
– Да.
– Ты в этом убеждена?
– Да…
– Не надо лгать. Мне – можно, себе – нет резону. Ты же хотела спросить меня о другом, Мария. Ты хотела спросить: «А почему я? »
Беневская откинулась на спинку стула, провела своей квадратной ладонью по лицу.
– Вы правы.
– Вот видишь… А в том, что Татаров – провокатор, убеждены все члены ЦК. Ему приговор не я один вынес – ЦК… Казнить будем на квартире, где остановились вы. Скорее всего – удар ножом. В горло: это наверняка. Стрелять рискованно, в городе много солдат… Ты готова к тому, чтобы ударить человека, который постоянно щурится, будто солнце слепит ему глаза, острым, тонким ножом в то место шеи, где пульсирует синяя жилка артерии, Мария?
Моисеенко положил руку на плечо Беневской, посмотрел на Савинкова осуждающе.
– Ты не готова к этому, Мария, – словно ничего не заметив, продолжал Савинков. – И ты не готов, Моисеенко. Уезжайте в Москву и ждите там меня. Вы не готовы к террору по-настоящему: эта казнь должна прозвучать так, чтобы ужаснулась не только Варшава, – вся Россия обязана содрогнуться от ужаса перед нашей вседостигающей, беспощадной справедливостью.
