– «Аппойнтмент», – повторил он, – да, действительно, встреча, только – в отличие от американского «аппойнтмента» – заранее не обговоренная… Как Джон Иванович?
– А что ему? Ему лучше, чем нам с вами. Американец… Он, между прочим, заражен вашими идеями… Я, знаете, глядя на него, американских философов вспоминаю. Они – занятны. Они верно утверждают, что если два человека придерживаются различных, во внешнем выражении, убеждений, но согласны на их основе действовать одинаковым образом, то нет никакой практически разницы в их позициях. Неужели мы с вами не можем так же, на основе переговоров, на основе эволюции, жить вместе, дружно жить?
– Это вы Пирса цитировали? Коли вы о нем, Кирилл, то не получится у нас вместе. Изначально не получится. Он интересен, Пирс, слов нет, не до конца еще проанализирован. «Человек – узелок привычек» – это занятно. Я помню Пирса, я в тюрьме его конспектировал, правда, во французском переводе. Он занятен, спору нет, особенно главное в нем: человеческое состояние определяется сомнением и верой; единственный мост между этими первоосновами – мышление. По Пирсу, мышление необходимо лишь для того, чтобы переступить грань сомнения и очутиться в области веры, открывающей путь к действию. В Америке его постулатами можно объединить группу организаторов, но ведь у них они есть, а у нас
– нет! У нас организатор – значит владелец, у них – тот, кто отлаживает улучшение производства паровозов. Это новое в мире капитала, это пока у них только. И потом Пирсова формулировка истины, как всеобщего принудительного верования – не может быть принята нами, казарменно это, при внешнем демократизме подводов читателя к такому заключению. Не пройдет у нас Пирс, дорогой Кирилл, не ставьте на него. Хочу задать вам вопрос. Важный. Можно?
– Все можно, – ответил Николаев, чувствуя усталость – Дзержинский своей холодной логикой вел за собою, и не было сил отбросить его доводы, доказательно их разбить или – что более всего Николаев любил – высмеять.
– Вы сказали вашим коллегам по Московскому комитету, что помогали нам деньгами?
– Нет. Какое это имеет значение? – удивился Николаев.
– Огромное. Вас заподозрят в неискренности. Скажите.
– Скажу, – задумчиво согласился Николаев.
– Второе. Это уже нас касается – так что вольны не отвечать. Будете просить у правительства помощи против бастующих?
– Если миром не договоримся – придется.
– Разрешите стрелять в рабочих?
– Нет.
– Так не бывает. Если солдаты вызваны, они должны «навести порядок». Рабочие не пустят их на фабрику миром. На фабрику можно будет войти только после обстрела.
– Значит, миром не хотите?
– Хотим.
– Ну и давайте, Феликс! Я ж за этим приехал! Выборы в думу на носу!
– Сколько ваших может пройти в думу?
– Человек сто – убежден.
Дзержинский поднялся.
– А наших? – спросил он. – Десять? Сто – от десяти тысяч и десять от ста миллионов? Хотим миром, Кирилл, – повторил он. – Но разве ж это мир?
…Не доходя двух кварталов до Тамки, Дзержинский встретил Пилипченко – он был определен инструктором по обращению с оружием.
– Все в сборе? – тихо спросил Дзержинский.
– Да, товарищ Юзеф. Вот ваш наган и две бомбы. Кольцо знаете как срывать?
– Знаю. Только мне бомбы не нужны, – Дзержинский неумело сунул наган в карман пальто. – Сколько «архангелов» пришло?
– Девяносто семь человек насчитали. Яцек с Вацлавом были у них, под дворников нарядились, с бляхами.
– Ну и что?
– Речи говорят.
– Пьяных много?
– Все пьяные. Коли страх, так чем его затушить, как не водкой?
– Хорошо вооружены?
– Наганы и кастеты.
– Бомбы есть?
– Есть. Но они их боятся. Они больше привычные кастетами бить.
– Уншлихт с третьей дружиной?
– Да. Ганецкий – со второй, Красный – в резерве, с ним еще десять человек.
– Передашь Уншлихту и Ганецкому – когда я открою калитку особняка и выстрелю – пусть сразу же врываются следом за мной.
– Ганецкий не велел пускать. Он мне велел охранять вас.
– А командовать мною он вам не велел?
– Это – нет.
– Ну и ладно. Идите.
Пилипченко повернулся по-солдатски, через левое плечо, но Дзержинский остановил его смущенно:
– Ну-ка, покажите мне, как с этим проклятым наганом обращаться?
– Значит, так, – ответил Пилипченко, – берешь боевое оружие в правую руку, оттягиваешь большим пальцем курок, проверяешь усики захлопа барабана – вот эти, видишь? Все. Теперь оружие готово к бою.
Билет на варшавский поезд в вагон первого класса передал Савинкову член боевой организации социалистов-революционеров «Адмирал» в Москве, на конспиративной квартире, в доме при церкви святого Николая, на Пыжах, в Пятницкой части.
Проснулся Савинков за два часа до прибытия поезда в варшавский «двожец глувны», спросил у проводника рюмку водки, икры и сказал подогреть калач так, чтобы хрустел. Когда проводник накрыл на столике, Савинков дал ему золотой и предупредил, что водки, видимо, выпьет еще
– всю дорогу бил озноб, и не оттого, что простудился, а в ожидании дела, ради которого ехал на родину, туда, где прошли детство и юность.
