Горгона была расчетливым и хладнокровным человеком, испытывала неизлечимую страсть к интригам и не тяготела к добродетелям.
Но ничего из этого она никогда не скрывала и не пыталась спрятать за пышными кустами лицемерия.
Сердиться на неё было все равно что сердиться на кошку, за то что она мяукает, или на птицу за то, что она летает, а не ходит степенно по земле.
Трапп никогда прежде не задумывался о том, была ли ему верна Гиацинта все это время, да и слово «верность» не подходило этой женщине, как не подошли бы молитвенник или пяльца с вышивкой. До этого он всегда верил, что ему достаточно обладать ею, не задавая вопросов и надеясь лишь на то, что и частичка её неуловимой души тоже принадлежит ему. Пусть даже самая крохотная.
Так откуда же пришли эти злость и жадность? С каким пор он захотел Гиацинту лишь для себя и что он мог предложить ей взамен?
Всё свое состояние? Пусть.
Преданность? Что ей с того?
Всю страсть, на которую он способен? Да сколько этой страсти в нем еще осталось!
Всё это было так дешево, так мелко.
И душило Траппа, забивая легкие невидимой колкой пылью.
Возможно, никогда прежде он не казался себе таким жалким и слабым.
Отвратительным он себе казался этой ночью, и не было в нем ни великодушия, ни щедрости, ни понимания, ни терпения. Ничего светлого.
Одна яростная, неразумная жажда, туманящая разум.
Старый глупый генерал, впервые в жизни увидевший себя в полный рост.
Гиацинта пришла еще до завтрака, когда Найджел брил Траппа, а генерал мрачно разглядывал в зеркало свое серое лицо с черными тенями под глазами.
Она была обворожительна в светлом платье с алыми разводами и в легких утренних украшениях, бросающих отблеск на безмятежное лицо.
— Доброе утро, — пропела горгона, очаровательно улыбаясь, — снизу доносится волшебный аромат кофе, а вы все еще прихорашиваетесь? Ступайте, Найджел, — забирая у него из рук бритву, кивнула она на дверь, — я сама закончу.
Её несчастный жених бросил вопросительный взгляд на генерала, дождался одобрительного кивка и поплелся прочь.
— Знаешь, мой дорогой Бенедикт, — проворковала Гиацинта, осторожно проводя бритвой по его коже, — о чем я вдруг подумала?
В её близких глазах была лишь матовая благожелательность, и ничего больше.
— Меня утомило это путешествие, — продолжала она, — и я, пожалуй, перезимую здесь, у Ливенстоуна. Как представлю, сколько времени нам еще провести верхом, так мурашки по коже, — еще одна беспомощная улыбка слабой женщины. — Замок достаточно уединен и далек от столицы, чтобы никто не прознал, что я здесь. Ливенстоун живет скромно и будет рад компании, я уже получила его приглашение.
Трапп отвел её руку подальше от своего горла.
— Сбегаешь, любовь моя? Бросаешь меня, как Джереми?
— Сравнил себя с маленьким ребенком! — хрустально рассмеялась она, с укоризной погрозив ему бритвой.
— Но у тебя не получится остаться здесь, Гиацинта.
— Почему это? — заносчиво воскликнула она, смочила полотенце в теплой воде и начала смывать пену с щек генерала.
— Ты же уже приняла задаток на мое убийство, правда? Нехорошо обманывать ожидания заказчиков, подумай о своей репутации, дорогая.
Руки горгоны слабо дрогнули, и она быстро прикрыла глаза ресницами.
— Что ты предлагаешь? — спросила ровно и спокойно.
— Не отходи от меня ни на шаг, пока…
— Пока не наступит время тебя убить? Это твой план? — гнев окрасил её лицо в розовые тона. — Сколько самолюбования и самодовольства, Бенедикт! Ты так уверен в своей безопасности? «Это же всего лишь горгона, она никогда не причинит мне вреда», — так думаешь ты? Считаешь меня своей ручной собачкой?
Он перехватил её руки, прижимая негнущуюся, окостеневшую Гиацинту к себе.
— Это ты про себя так думаешь, не я, — засмеялся Трапп, ловя губами её холодные губы. Гематома отворачивалась и упиралась ладонями в его грудь, но пока еще не пустила в ход стилеты, что давало призрачную надежду на то, что они все же помирятся. — Прости меня, — прошептал он, — я просто познаю ревность. Никогда прежде не видел ее так близко.
— Что мне с того? Я почтенная вдова и не обязана тебе ничего объяснять!
— Я же пытаюсь извиниться!
Она перестала сопротивляться и ответила на его поцелуй — нежный, осторожный, примирительный.
— Без всяких вопросов? — спросила недоверчиво.
— И без всяких ответов. Пусть будет так.
Она умиротворенно вздохнула и села к нему на колени, обвив руками шею.
— Ливенстоун платит мне за информацию, — призналась Гиацинта. — Я пишу ему несколько раз в неделю, рассказывая столичные сплетни и придворные секретики. Видишь ли, ему нужна пища для его романов, а в этой глуши ничего вообще не происходит. Мне одновременно давали деньги за одно и то же Варкс и Ливенстоун, — похвастала она. — Я молодец?
— Молодец.
— А за то, что я привезу ему живого генерала, он обещал заплатить мне втрое больше обычного.
— Ты меня сюда привезла? — спросил Трапп, развеселившись.
— Ну не сам же ты сюда попал! Я предупредила Ливенстоуна, когда и где ловить нас на тракте…
— Как вы вообще познакомились?
