Макс недоумевающе взглянул на меня, но не решился переспрашивать — наверное, мой мрачный вид и серп в руках начисто отбивали подобное желание — пихнул Костю локтем, скривил огорченную физиономию и потопал восвояси. Костя постоял еще несколько мгновений, прожигая меня взглядом, и последовал за Максом.
— По-моему, Катюха слишком уж увлеклась бабкиным ремеслом, — донесся до меня голос Макса.
Ответа Кости я уже не расслышала. Ушли — и слава Богу. Никого не хочу видеть.
Уже смеркалось, когда Настасья спохватилась, что мы весь день проработали без передышки и ничего не ели.
— Катерина, ты же голодная, — спохватилась она и принялась громыхать кастрюлями, пытаясь найти что-нибудь съедобное среди булькающих заваренных трав. — Мало того, что весь день работать тебя заставила, так еще и голодом заморила. Сейчас накормлю, у меня где-то каша гречневая с маслом томленая была.
— Нет-нет, спасибо, — поспешно отказалась я. Несмотря на то, что я ничего не ела уже второй день, даже мысль о еде внушала отвращение. — Я домой побегу, к Зинаиде, а то она и не знает, куда я пропала.
Света в окнах Зининого дома не было, видно хозяйка уже легла. А я боялась идти в кровать. Лягу, и проклятые мысли так и завертятся в голове изматывающим безвыходным кругом. Шарик, который весь день проскучал под столом у бабки Насти, совершенно не одобряя моего увлечения травоведением, отправился спать в будку к Узнаю. А я села на верхнюю ступеньку крыльца, вдыхая прохладный ночной воздух. Запахов я не ощущала — за день так надышалась травами, настойками и вытяжками, что пропахла ими с головы до пят и, по-моему, потеряла обоняние.
Комары страшно обрадовались позднему ужину в моем лице и прочих частях тела, но я не обращала на укусы ни малейшего внимания, постепенно погружаясь в сонное забытье, приправленное чувством безысходности, но зато не нарушаемое никакими конкретными мыслями. Внезапно голос Зинаиды вернул меня к реальности.
— Катерина, ты никак на крыльце спать решила?
— Захотелось свежим воздухом перед сном подышать, — откликнулась я и встряхнулась, прогоняя дремотное оцепенение.
Я поднялась на ноги и оказалась лицом к лицу с Зинаидой, которая стояла в дверях в одной ночной рубашке. Мое лицо почему-то вызвало у нее сосредоточенный интерес. Внимательно его изучив и заодно оглядев меня полностью она строго спросила:
— Ты когда в последний раз ела?
— Кажется, позавчера, — задумчиво ответила я.
— А ну-ка, шагом марш за мной!
Я безропотно последовала за ней на кухню. Там хозяйка принялась суетиться и выставлять на стол все, что нашла в холодильнике, не забывая при этом ворчать:
— И так худющая, непонятно в чем душа держится, а теперь вообще решила себя голодом заморить?
И чего все ко мне с этой едой привязались? Мельком глянув в зеркало, висящее в углу, я поняла, почему мой вид вызывал мысли о недоедании: цвет лица сероватый, под глазами синяки, губы нежно-фиолетового оттенка. Волнения, бессонная ночь и отсутствие питания подействовали на меня как вегетарианская диета на вампира.
Накрыв на стол, Зинаида села напротив меня и так же строго приказала:
— Ешь.
Я отрицательно помотала головой. Хотя бедный желудок взывал о еде, я не смогла бы проглотить ни кусочка.
Как ни странно, ни уговаривать, ни принуждать к еде эта мудрая женщина меня не стала. Вместо этого она достала из буфета бутылку без этикетки и налила из нее в тонконогую рюмку густую темно-красную жидкость. Понюхала, и, немного подумав, наполнила и вторую. Одну поставила передо мной, другую осушила залпом, одобрительно крякнула и многозначительно посмотрела на меня. Я пожала плечами и последовала ее примеру.
Вишневая наливка (а это была именно она) оказалась ароматной, сладкой и терпкой одновременно. И весьма крепкой — у меня даже слезы выступили. Зато я сразу ощутила и запахи, и вкусы. И то, что ноги в кровь искусаны комарами. И то, что у меня разбито сердце. Опять…
Зина вновь наполнила рюмки, поставила их перед нами и скомандовала:
— Рассказывай.
И я рассказала. Но не про Данилу.
