— А что ваш внутренний голос? Он не очень-то последователен, как видно…
Майк примолк. Там, на Эльбрусе, он не обратил внимания. Но сейчас, после прозвучавшего вопроса, он понял: голос, толкавший его идти на вершину, не обращая внимания на скверное самочувствие, принадлежал не ему… Сказать доктору? Или не говорить?
— Да вы не беспокойтесь, — заговорил врач, заметив замешательство пациента. — В жизни каждого человека случаются события, слегка выходящие за рамки психической нормы. Весьма, кстати, размытой… Но мы с вами, кажется, ухватились за кончик нити, ведущей к истине и, я бы хотел верить, к свету.
Майк поднялся с кушетки, встряхнул руку врача в прощальном пожатии.
— Тогда до завтра?
— До завтра!
— Семена хаоса дали ростки в почве бездны, — покачал головой доктор, когда больной ушел. — Ну, и как мы их теперь станем выпалывать?
Аконкагуа. Пешком сквозь облака
«…пустынные вершины, обвитые венцом летучим облаков… Ужасный край чудес!»
А. С. Пушкин, «Я видел Азии бесплодные пределы…»
Доктор вошел в кабинет, прикрыл дверь, подошел к окну. День клонился к вечеру, и солнце медленно катилось за гряду. Свет его, еще не красный, но уже золотой, не белый, разливался по беззаботному Церматту. Тени удлинялись. Звуки делались тоньше и звонче.
Минута, другая — и городок погружается в сумерки, начиная с нижних улиц. Виллы и шале, выстроенные ближе к небу и свету, еще видят кусочек солнечного диска — но счет времени уже идет на минуты. Белые облака розовеют, красный отсвет ложится на заснеженные вершины, вызывая безотчетную тревогу и пробуждая память…
Доктор вспомнил себя прежним, еще молодым, упрямым и почти обессилевшим от напряжения. Тогда, на закате, ему пришлось туго. Обломком ракушки он перепилил веревку; освободившись от пут, затаился, а когда надзиратели отвернулись, перевалился через борт деревянного судна и мягко, без всплеска соскользнул в воду. Не всякий пловец справится с такой дистанцией — но он, воспитанный на холодной реке, доплыл до берега быстрее, чем причалила неповоротливая посудина.
Эх, было б темно — он попробовал бы прокрасться мимо разбойничьего лагеря, подняться на меловую гору — а там ищи его свищи! Но нет: моряки уже прокричали про беглого, и бандиты бросились на поиски. Бежать вдоль кромки прибоя? Бессмысленно! Дальше валунов, омываемых пенистыми волнами, ему не уйти. Путь один — наверх!
Не дожидаясь приближения погони, беглец бросился к уступу меловой скалы, подпрыгнул, уцепился за выступ, подмытый штормами, подтянулся и принялся спешно карабкаться по отвесному обрыву. Когда разномастная толпа негодяев, промышлявших на пустынном берегу чем только удавалось, подбежала, он был уже высоко.
Подниматься приходилось медленно: непомерная крутизна утеса не давала откинуть голову и осмотреть стену. Помогали норки, прорытые береговыми стрижами, да кремни, торчащие из-под мела, размытого дождями и сдутого ветрами.
«Почему не стреляют? — думал беглец, осторожно ощупывая трещины в серовато-белом камне. — Или я уже слишком высоко поднялся?»
Холод внезапной догадки вдруг пронзил его сознание. Пока он карабкается, медленно продвигаясь вверх, у его врагов есть время для обхода. Когда он взберется на скалу — если еще сумеет — его встретят разбойники. Подхватят под руки, вытащат на траву…
Первым делом полоснут ножом поперек сухожилий, чтоб больше не бегал, после приволокут в свой лагерь и примутся выворачивать ему руки и ноги, растягивая и разрывая тело веревками. А когда он перестанет кричать, вися крестом над землей, разведут под ним небольшой костер — ведь негоже пленнику царских кровей мерзнуть — и отправятся спать. Утром, если он не умрет, развлечение продолжится.
Страх сковал его натруженные мышцы. Он медленно повернул голову и глянул вниз.
Где-там, так далеко от него, что уже почти неслышно, плескалось море. Здесь, перед его лицом, меловая скала еще розовела в отсветах закатного солнца, но валуны у подножия уже тонули в сумраке.
«Я почти вылез, — подумал беглец. — Эти, наверху, могут дожидаться меня где-то в стороне. Выгляну… Авось не заметят».
Он поднялся еще немного, коснулся пучка свисающей с кромки травы, запустил в нее поглубже руки, как следует ухватился, и медленно, осторожно поднял голову над землей…
Прямо перед ним сидел человек, не похожий ни на разбойника, группа которых рассредоточилась по краю скалы и прислушивалась к звукам, идущим снизу; ни на моряка — из тех, что несколько дней удерживали его в плену на привязи.
— Спокойно! — сказал человек самым безмятежным голосом. — Пока мы с тобой говорим, Джозеф Макальпин, тебя не увидят. Но это ничего не меняет. Ты доживаешь последний свой день и завтрашнего рассвета уже не увидишь. Несделанного осталось мало. Перед тобой выбор: погибнуть от падения с высоты или скончаться на костре после пыток, как ты правильно предположил несколько минут назад.
— Ты спасешь меня? — прохрипел беглец.
