А господин Шанава, ещё на школьной скамье принимал активное участие в общественной жизни школы и комсомола. Учился хорошо, поступил в институт, где также проявил себя активистом и после окончания высшего заведения, он прямиком попал в горком комсомола Зугдиди и к развалу СССР уже был вторым секретарём горкома партии. Воровал или не воровал – это уже излишний вопрос, но в жизни, как в советское время говорили – «Занимал активную жизненную позицию» поэтому вовремя оказался около аппетитного пирога под названием «город Зугдиди» и получил хороший кусок при делёжке. Как в Америке говорят – «Он сделал себя сам» – в отличие от других…
– Что это я? – Одёрнул себя за эти свои мысли, вдруг появившиеся в моей голове, оглядывая бесконечные кучки мужчин с безнадёжностью ожидающих чуда от властей, – может быть, как раз среди них и нет ленивых и троечников. Может быть, это стоят и ждут подачки от властей врачи, учителя, агрономы…. Хотя, судя по их лицам, грубым чертам – вряд ли. И эта безнадёга в их глазах плата за предательство России…, За предательство русского народа…., предательство дружбы с русскими…
Внезапно я ожесточился: – Чего это я размяк? Захотели жить отдельно от русских, вот пусть и живут. Это их страна – это их выбор. А я буду здесь бороться за свою страну и за нашу судьбу… Чего они мне? Вон как с ненавистью смотрят на меня и моих бойцов. Как будто мы виноваты в их неудаче. Конечно, проще всего обвинить Россию в поддержке Абхазии, для этого не нужно копать в прошлом и искать где, на каком перекрёстке разошлись пути-дорожки абхазов и грузин…., жившими рядом друг с другом долгими веками.
Я спрыгнул с БТРа и через улицу, не спеша, направился к городскому чиновнику, который теперь щеголял, держа в обоих руках по сотовому телефону, которые даже в России, были непременным атрибутом богатства, а здесь ещё и власти. От телефонов в каждое ухо тянулись провода гарнитуры и Тенгиз Варламович по очереди прикладывал то один, то другой телефон и что-то оживлённо тараторил по-грузински, беспрестанно повторяя слово «Батонэ», что означало «Уважаемый». Эта показная кипучая деятельность, должна была показать всем, кто находился около мэрии – какой он важный, занятой человек. И что даже на улице он не принадлежал себе, а жертвовал собой ради всех их – беженцев и безработных, а также всех горожан, кто в этот момент проходил по улице.
Это была игра на публику и что самое интересное публика, глазевшая на это лицедейство, знала все правила и тонкости этой игры. Да, в России, где-нибудь в глухой провинции, такой же спектакль, разыгранный местным функционером, может и был бы принят за чистую монету… Может быть, но скорее всего прохожий или невольный свидетель, оказавшийся рядом в этот момент, плюнул бы сердцах на тротуар. Обозвал бы чиновника, конечно, про себя или вполголоса, матерным словом и пошёл бы дальше. Но здесь так не принято. Более сотни здоровых мужиков, кормильцев семей безмолвно сидели и всеми фибра своей простодушной грузинской души хотели быть на месте Шанавы. Вот также небрежно стоять на виду у всех, с двумя телефонами в руках, в таком же длинном чёрном пальто, с непременным белым шарфом до земли и радостно, на всю улицу, приветствовать подходящего русского, майора-миротворца. Русского офицера, невольного виновника всех их бед и которого они все ненавидят, но на месте зама мэра они бы тоже также бы кинулись его обнимать.
– О, господин майор, как дела? Как здоровье? Как здоровье полковника Дорофеева? Какие проблемы привели вас к нам? – Тенгиз Варламович бросил в карман телефоны и теперь тормошил меня, показывая как он запросто, панибратски общается с комендантом города и всего края. Я же не сопротивлялся этому напору показной жизнерадостности и позволял демонстрировать всем наблюдающим его значимость.
Чётко уловив тот момент, когда Тенгиз Варламович, полностью насладился произведённым эффектом, я предложил подняться в кабинет чиновника.
В кабинете Шанава, заговорчески подмигнул и как по мановению волшебной палочки на столе оказались бутылка приличного коньяка с нарезкой из копчёного сыра и два бокала.
– Господин майор, вам можно, а мне ещё надо работать, – зам щедро налил коньяка мне, а себе лишь показушно плесканул на дно. Чокнулся бокалом, стандартно пробормотав – «За мир во всём мире» и вслед за мной лихо вылил всё это в рот и удовлетворённо крякнул. Коньяк, как и сыр, тут же мгновенно, как и появились, исчезли со стола, а чиновник «надев» на лицо маску уже делового человека, прошёлся к дверям и открыл их, после чего величественно воссел за стол напротив открытой двери. Я же только внутренне ухмыльнулся, прекрасно понимая, что через открытую дверь любой входящий в мэрию будет видеть причастность Шанавы к большой, миротворческой политике.
– Что вас привело, Борис Геннадьевич, в наши скромные пенаты?