Папа сидит за третьим стаканом чая.
- Как поживаете, Рахиль? Садитесь. - Гости садятся к столу. - Что слышно в городе? Вы ведь всегда так горячо участвуете во всех делах общины. - В папином голосе сквозит легкая ирония и даже обида на то, что его-то в них так подробно не посвящают.
- Да откуда мне знать? Говорят, что... - И дядя принимается пересказывать городские новости.
Мы слушаем. Даже папа многого не знает. Вот уж, действительно, если бы не дядя, мы бы понятия не имели, что творится в городе.
Дядя говорит без умолку. Счастливый, что его слушают, расходится еще больше. Новости следуют одна за другой, каждая разрастается в целую историю, пока ее не оборвет чья-нибудь брошенная невзначай шутка.
- Дядя, возьмите кусочек торта!
- Вот это, я понимаю, торт! - с набитым ртом восхищается дядя. - Ты выбирала, Башенька? Ну, ты знаток! Вот на кого можно положиться!
Я краснею, как свекла, и прячусь за тетин стул.
- Тетя, попробуйте чернослив, хоть штучку!
Мне хочется закормить ее сладостями. Чернослив сочится медом, так и просится в рот. Но тетя только смотрит на него, наслаждаясь одним видом. Я обхаживаю гостей, предлагаю пастилу, миндаль, но они, кажется, уже утомились, то ли от дядиных рассказов, то ли от угощенья. Они встают со стульев. В передней я подаю тетушке накидку и слегка встряхиваю ее, чтобы зацепившиеся висюльки улеглись на место.
- Ты всегда обожала побрякушки. - Тетя улыбается довольная, что мне так понравилась ее старая накидка, и сконфуженно поправляет обвисшую, бесформенную шляпу.
- С праздником, Алта! Бог даст, скоро увидимся у нас. Башенька, спасибо за угощение!
- С праздником, с праздником! - Мы провожаем гостей до двери.
- Рахиль плохо выглядит. С ней что-то не то. - Мама качает головой, и все молчат.
- Башенька! - зовет меня мама на другой день. - Одевайся! Идем к дяде Бере.
- Что мне надеть?
- Откуда я знаю! Что хочешь.
Я несусь на кухню.
- Саша, где мое синее платье?
- Никуда не делось, вот оно, надевай. А вам черное, хозяйка?
Она помогает нам одеться, ловко застегивает. Одной мне бы не справиться.
- Ты так выросла с прошлого года, Башенька, - по платью видно.
Одетая, причесанная, я смотрю, как Саша расправляет черные кружева на мамином шелковом корсаже. Брошка-звездочка искрится под горлом, крошечные бриллиантовые серьги вдеты в маленькие ушки.
Мама сияет в своем черном наряде, как звезда на ночном небе.
Пусть бы вот так стояла и не шевелилась. Но она поднимает руки, будто крылья, и прикалывает булавкой шляпу. Два прикрепленных сзади черных пера свисают и покачиваются с двух сторон.
Жаль, мне никогда не надеть эту ее шляпу с перьями. Почувствовать бы, как она по-птичьи колышется на голове.
- Ты не видела мой шапокляк? - Папа весь взмок. Он уже надел воротничок и манжеты, и с него довольно. Он бы с радостью остался дома... Как по волшебству, выскакивает из отверстия длинная тулья. Мама обтирает и обдувает ее, чтобы придать блеск.
Папа надевает цилиндр. Я смотрю во все глаза. Он в один миг вырастает и становится похож на стену с черной трубой. Наконец мама с папой выходят за порог. Цилиндр не покачнулся. Мамины легкие перья чуть дрогнули.
- Дети, стерегите дом. Не уходите все сразу, - говорит мама, обернувшись напоследок. Даже в парадном платье она помнит о жуликах.
На улице полно народу, все идут в гости. Черные, коричневые, зеленые, бронзовые туалеты. Приветственно кланяются друг другу плывущие, как парусники, широкие, нагруженные цветами и лентами шляпы. Мама знакома со всеми дамами в городе.
Где же папа? Я ищу глазами его цилиндр. Мужчины шагают каждый особняком, с раздумчивым видом, заложив руки за спину. Иногда, как в полусне, кивают головой. Волнуются густые бороды. Женщины идут медленно. Должно быть, нелегко нести на себе снаряжение из длинного платья и огромной шляпы, украшенной сухими цветами, которые символизируют листву праздника Кущей. Да и новые туфли жмут.
Тротуар узкий. Меня то и дело задевает по лицу широкая расшитая пола чьей-нибудь накидки. Лучше сойти на мостовую, хоть больно ступать по камням, зато никто не толкает. Пока мама не втаскивает меня обратно, я успеваю постоять на окаймляющих дорогу чурбаках и приложить руку к телеграфному столбу. Он так гудит, что страшно: не унес бы и меня вместе с депешами.
- Мама, а где папа? Я его не вижу.
- Чего ты боишься, дурочка?
Я боюсь, как бы в этом неведомо куда текущем потоке женщин мы не прошли мимо дядиного дома.
- Мама, идем скорей, папа нас, наверно, ждет. - Я тяну ее за рукав.
- Да мы уже пришли. - Мама останавливается перед открытыми настежь воротами. Я бросаюсь во двор и сразу подбегаю к дядиному окну. Да, папа сидит за столом и уже пьет чай.
Нас встречает тетя Мейре. Статная, пышная, похожая на могучую ель. От нее пахнет сладкими духами.
У нее вытянутое веснушчатое лицо, рот с крупными зубами, маленькие, похожие на блестящие угольки, глазки.
- С праздником, Алтенька! Рада видеть вас, хвала Господу, в добром здравии! Раздевайся, Башенька! - Слова сыплются с ее губ вперемешку с трескучим смехом.
- У тебя орехи есть? - раздается хриплый шепот над самым моим ухом.
