- Пошли скорей играть! - возникает другой двоюродный братец.
Бомбке и Сёмке, краснолицые и круглые, похожи на два пузатых барабанчика. Карманы их набиты орехами. Они так орут, будто запихивают свои орехи мне в уши.
- Дети, тише! Дайте нам передохнуть. Что у вас за шум? Невозможно разговаривать! - одергивает нас тетя Мейре.
Бомбке и Сёмке гримасничают и подмигивают мне у нее за спиной. Но тетя вдруг проворно поворачивается и, удерживая меня за руку, приказывает сыновьям:
- Марш отсюда! Идите гулять во двор! - И, отгоняя их от меня, выпроваживает вон. - А ты, Башенька, заходи! У меня столько вкусного. Надо же всего попробовать! - Она смеется, все знают, что я сластена.
Сижу и уныло жую миндаль. Мне ужасно скучно. Комнаты у тетушки тесные, мы все стиснулись вокруг стола, впритык к окнам и стенам, так что не повернуться.
Дядя Бере - молчун. Он тут младше всех, но выглядит намного старше жены и дяди Хаим-Лейба. Волосы его так белы, как будто на голову накинуто свежевыстиранное покрывало. В тихих черных глазах затаилась улыбка. Длинный красный нос, вялые губы. Густые мохнатые брови. Дядя боится вымолвить слово. Верно, считает, что все вокруг умнее его. Сидит, как застенчивая девушка, и заливается румянцем, если его о чем-то спросят. Поэтому беседа за столом не клеится. Только тетя Мейре не закрывает рта.
- У вас остынет чай, Алта! Возьмите варенья, реб Шмуль-Ноах! Вы ведь любите мое варенье Алтенька, попробуйте печенье! Это моя гордость. Башенька, ты доела миндальный крем? Хочешь кусочек пирога?
- Нет, спасибо, я больше ничего не хочу.
- Как это ничего? Уж не заболела ли ты, Боже сохрани? Тебе нехорошо? Тетя обеспокоенно суетится вокруг меня.
А я сижу размякшая, отупевшая. За окном двоюродные братья швыряют друг в дружку орехами.
- Мама, пойдем домой! - вырывается у меня, и я со стыдом прижимаюсь к ней.
- Почему тебе вдруг захотелось домой? Впрочем, пора уже собираться.
- Куда вы спешите, Алтенька? Магазин ведь не открывать, - удерживает тетя.
- Все равно, уже поздно! Пока вернемся...
Все выкарабкиваются из-за стола.
И тут-то, когда гости уходят, дядя Бере выходит из оцепенения и заводит какой-то длинный рассказ.
Но я уже во дворе.
- Дура, почему ты не пошла с нами играть? Просидела там, что ли, к пирогам прилипла?!
Бомбке и Сёмке обстреливают меня пустыми скорлупками. И я убегаю, будто в меня летят горячие угли.
ЛЕТО НА ПРИРОДЕ
Если папа с мамой оставались в городе, то отправляли меня на все лето к тете Рахили.
Худенькая, хрупкая тетя Рахиль всегда была печальной. Да и не с чего ей веселиться. Зато дядя Хаим-Лейб был человеком жизнерадостным. Любил посмеяться и пошутить. Ни минуты не сидел на месте, весь день где-то бегал, выпятив встопорщенную бороду.
Мы относились к нему без особого почтения - видели же, что папа не принимает его всерьез. И нисколько не боялись его косматых бровей, под которыми поблескивали маленькие глазки.
Он вечно держал в пожелтевших зубах и с наслаждением потягивал длинную сигару.
С ним можно было побаловаться, поболтать, можно было даже пощекотать его, потаскать за бороду, поиграть его тростью с костяным набалдашником.
Дядя с тетей управляли вторым нашим магазином, который находился на другом берегу. Дядя каждый день приходил за товаром и приносил выручку. И, хотя он был маминым братом, папа не очень ему доверял.
Дядя был осведомлен буквально обо всем, что происходило в городе. По утрам в синагоге, днем на улице, у соседей, в окрестных лавках, вечером у ребе - он всюду успевал, всюду заходил, усаживался, жадно слушал, вставлял словечко-другое, рассказывал анекдот или просто наблюдал.
И так часами. В магазине он бывал редко, дома еще реже. Забежит перекусить, проглотит стакан чая, только в эти минуты тетя Рахиль его и видела. А так весь день проводила одна.
Ходила из угла в угол по магазину. Если являлись разом несколько клиентов, ей помогал часовщик. Каждого покупателя она подолгу, до хрипоты уговаривала, повторяя одно и то же на разные лады, пока он наконец не уходил с покупкой или с пустыми руками. Она же оставалась сидеть на высоком табурете за кассой с каким-то виноватым видом, нос ее покрывался капельками пота, очки съезжали по нему на самый кончик.
Когда же никого не было, часовщик сидел в своем закутке, а тетя забивалась в комнатушку за магазином хлебнуть чайку с вареньем.
И так день за днем, без передышки. И только летом в деревне выдохшись за год тетя могла прийти в себя.
Тут уж волей-неволей хозяином в магазине становился дядя.
- Если твоя тетка уезжает, пусть хоть тебя с собой возьмет, - говорила мама.
И вот мы собираемся в дальний путь. Собственно, не так уж это далеко, но ехать надо поездом. Сначала одним, потом пересесть на другой, а там еще и в тряской телеге.
