Второй буйвол был убит через несколько месяцев. Мои люди услышали рев страдавшей от боли «коровы» недалеко от Карисоке. Взяв с собой маленький пистолет, я пошла в указанном ими направлении на крики и обнаружила взрослого буйвола, зажатого в расщепленном стволе старой хагении. К сожалению, предсмертные крики пойманного в ловушку животного услышали и браконьеры, которые явились раньше и отрубили обе задние ноги своими пангами. Бедное животное тщетно пыталось встать на обрубки ног в луже крови и навоза. И все же у быка нашлись силы смело вскинуть голову при нашем приближении и фыркнуть. Как не хотелось убивать такого молодца, боровшегося за жизнь до последнего вздоха! По дороге в лагерь мне не давала покоя мысль, что в Вирунге угасло еще одно великолепное творение природы.
В начале 1978 года я организовала еженедельное патрулирование с ночевками в палатках или под деревьями, чтобы полностью оградить парк от браконьеров. Бесстрашные руандийцы, патрулирующие парк под руководством Мутарутквы, приводили в лагерь на поправку многочисленных животных — дукеров, бушбоков и даманов, попавших в ловушки.
В том же году заирская администрация парка позволила мне взять в лагерь молодого самца гориллы четырех с половиной — пяти лет на лечение. За четыре месяца до этого он угодил в проволочную петлю ловушки для антилоп, и его истощенное обезвоженное тело было уже поражено гангреной, начавшейся в обезображенном, гноящемся обрубке ноги. Когда я получила малыша, он был обречен, но я не могла не оценить поступка заирского директора, пытавшегося сделать все возможное для безнадежно больного животного и надеявшегося, что после выздоровления он будет выпущен на волю, а не продан в какой-нибудь зоопарк в Европе.
Новичок был немедленно помещен в хижину со свежей зеленью и ежевикой и прошел полный курс лечения, опробованный раньше на Коко и Пакер. Детеныш набросился на привычную пищу, уплетая ее за обе щеки и даже пытаясь ходить. К тому же он умудрился урчать от удовольствия, узнавая знакомые лесные звуки, запахи и растительность. Шесть дней он доблестно боролся с запущенной пневмонией, обезвоживанием организма, шоковым состоянием и гангреной, но победить не смог. Сказать, что он умер спокойной смертью, без мук, было бы неверно, но ему была предоставлена возможность вернуться в родные горы, а не умереть в одиночку на цементном полу клетки зоопарка без ласки, ухода и любви. Выживи он, я бы нарекла его Ходари, что на суахили означает «храбрец». При вскрытии в больнице Рухенгери обнаружилось, что его легкие превратились в сплошную серовато-белую массу. Удивительно, что детеныш сумел так долго протянуть.
Поскольку гориллу поймали у границы парка под южным склоном горы Микено, я велела патрулям с особым вниманием осмотреть эту местность и отыскать остатки его группы. Поиски, однако, ничего не дали. Тем не менее в седловине между Карисимби и Микено патрули встретили множество браконьеров, обезвредили большое число ловушек, редко возвращаясь в лагерь без жертв незаконного промысла.
Однажды вечером, через несколько месяцев после смерти гориллы, африканцы привели в лагерь какое-то черное животное. Я бросилась им навстречу, думая, что они нашли еще одну попавшую в ловушку гориллу. И, только оказавшись рядом, я увидела, что у этой жертвы браконьеров длинный, едва виляющий хвост, два острых, стоящих торчком уха и необыкновенные глаза изумрудного цвета. Это оказалась немолодая собака, попавшая в то утро в проволочную ловушку, поставленную на антилоп. Патруль обнаружил ее, когда она беспомощно вертелась в петле. Проволока врезалась в ногу до кости и уже повредила надкостницу, но люди вовремя высвободили несчастную суку и осторожно принесли ее в лагерь. Я перевязала ужасную рану и заметила на другой лапе две узкие полоски белой шерсти на высоте нескольких сантиметров от земли, свидетельствующие, что она и раньше попадала в ловушки.
Целых три месяца она стойко переносила ежедневное промывание раны и перевязки. Вначале я опасалась, что ногу придется ампутировать ниже колена. Хотя мне неоднократно приходилось встречаться с собаками браконьеров, эта была первой, которая быстро привыкла к незнакомому доселе белому человеку. Ее приветливость, доверие и спокойное отношение к шипящим керосиновым лампам, тарахтящей пишущей машинке и громко вещавшему радиоприемнику убедили меня, что ее, как и Синди, браконьеры в свое время похитили у европейцев. Она быстро приспособилась к жизни в лагере, но я не могла выпускать ее на улицу без присмотра из-за многочисленных антилоп, включая Приму, которая давно считала лагерь своим домом. Страсть к охоте уже захватила ее, и я никак не могла отвадить ее от погонь за антилопами, за Кимой или курами.
Кима скоро сообразила, что новичок обуздан поводком, и стала получать удовольствие, прыгая на жестяной крыше моего домика и дразня собаку всякий раз, как я ее выпускала.