— Из тридцать четвертой, что ль? Постельное белье с собой захватите! Менять среди недели не буду.
Вопреки опасению, всё вышло как нельзя лучше. Обрадовавшись, Волощук чуть не перехвалил комендантшу.
— Святая вы женщина, Варвара Максимовна! Дай бог вам ангела мужа!
— Все вы ангелы, пока да что, — довольно зардевшись, отмахнулась та. И, вспомнив о вещах Воронка и Пазычева, лежавших в кладовой, поинтересовалась: — А за ними кто явится?
— Вещи Пазычева, наверно, сестре отсылать придется, — сказал Волощук. — А у Воронка родных нет.
— Куда ж мне их определять?
— На реализацию, наверно, отправят…
Собравшись уходить, Антон Прокофьич замялся, смущенно спросил:
— Значит, Сашунька в этом общежитии жил?
— Здесь. На первом этаже.
— А можно мне в ту комнату? Хоть на койку его погляжу…
Растроганная комендантша взяла ключ, повела их в комнату, где жили Косарь, Рудольский и Воронок. Увидав раздетую койку сына с промятым матрацем и слежавшейся, как блин, подушкой, старик рухнул на нее ничком и замер, жалко трясясь худыми, непоправимо осиротевшими плечами.
Волощук обнаружил в углу завалившуюся зажигалку, пытаясь отвлечь его, сказал:
— Это Сашунькина. Возьмите.
Антон Прокофьич взял зажигалку, повертел, словно не зная, что с ней делать, и вернул ему. Она была в виде ракеты со спутником. Сноп огня, казалось, мог унести ее из рук далеко-далеко.
— Я не курю. Пускай уж тебе на память.
— Лады, раз такое дело, — не стал отказываться Волощук и растроганно поблагодарил: — Спасибочко!
Будто почувствовав облегчение, Антон Прокофьич оглядел комнату долгим, запоминающим взглядом и, сгорбившись, обернулся. Видно было, что он собрался в дорогу и ждал теперь, когда можно уйти.
— Ну, до свиданья! Будет что рассказать матери. Когда успокоится…
Гуркина и Воротынцева за столом уже не было. Всем распоряжался Косарь, а Марфа хозяйничала на кухне, угощая поминальщиков и успевая выпивать сама.
Увидав вернувшихся, она торопливо вынесла миску разварившейся рисовой каши, стала угощать их, как маленьких:
— Кутьи, кутьи! Без нее — не поминки, свычай не весь…
Волощук съел несколько ложек, поднялся.
— Куда ты? — окликнул его Янков. — Еще гляди сколько водки остается!
— Пора и честь знать.
— А ты не спеши. Узнай сперва, что хозяин скажет?
Не поняв, Волощук даже вздрогнул. На миг показалось, что Журов жив и, пока их не было, вернулся с кладбища.
— Какой хозяин?
— Не видишь? Не успели Журова схоронить, объявился. Ишь, хозяинует…
Предотвращая скандал, Марфа схватила Янкова сзади в охапку.
— Ты что это, а? Сейчас же за порог!
Не попрощавшись ни с кем, тот покорно отправился на крыльцо. Там, оставшись один, попытался досказать беспорядочно теснившееся в душе.
— Эх, Ларионыч! Свято место пусто не бывает: черти налезут!
Захмелев, Косарь и вправду почувствовал себя хозяином. Сходил за водкой, принес две бутылки и наливал кому хотел, пил с кем нравилось.
Увидав Волощука, он плеснул остававшееся в стакан, предложил:
— Лаврен, дружок мой стоеросовый! Давай выпьем! Живым — жить, а мертвые пускай на кладбище…
— Ступай домой, Федор, — сердито приказал Волощук. — Слышишь?
— А что? Я и тут высплюсь, — заартачился Косарь. — Сейчас свадьбу-похоронку эту разгоню, и…
Не оставалось ничего другого, как отвести его в общежитие. Попросив Антона Прокофьича подождать, Волощук подхватил, увел Косаря.
Все стали расходиться. Одна только Марфа держалась по-прежнему и, хотя выпила не меньше других, привычно убирала посуду. Оставшуюся закуску переложила на чистые тарелки, водку слила в бутылку, справедливо рассудив, что ее еще можно будет выпить, если не в мужской, то в своей женской компании. Кутью поставила в духовку: завтра из нее хозяйка сделает сладкую бабку, а не то самую обычную рисовую кашу.
Сидя на крыльце, Антон Прокофьич думал о шахте, где работал и погиб сын, и замутившимися глазами глядел на террикон, на копер, на окрестные поля. Покончив с уборкой, Марфа вышла к нему. Рябоватое ее лицо, со следами давней оспы, было потно.
— Чайку, Прокофьевич? Сейчас заварю…
— Ох, не до чаю, — поспешно отказался он. — Скоро уж и на поезд.
Марфа присела напротив, утерлась краем передника. Она редко теряла способность здраво оценивать окружающее и не забывала ни о чем.
С той поры, как Антон Прокофьич сошел на станции, добрался автобусом до шахты и увидел сына в гробу, с ним никто не поговорил по-настоящему, хотя в выражениях сочувствия и не было недостатка. Все время — в нарядной, на кладбище и здесь, на поминках, — он чувствовал себя никому не нужным, переживая не только потерю сына, но и собственную отчужденность.
Словно согласившись, что ему не до чаю, Марфа раздумчиво заговорила:
— Саша-то старшой у вас?
— Нет, старшая — Верочка, — горько и через силу отозвался старик. — Замужем. В Смоленске.
— Внуки есть?
— Есть. Внучке два годика скоро.
Марфа выслушала все это с самым живейшим и неподдельным участием.
— Бабушка, стало быть, у них сейчас гостюет?
— У них, у них. А то бы совсем беда!
— Да-а, беда, — посочувствовала та. — От дочек всегда скорей деду с бабкой яблочки катятся. Будь бы Саша женатый — и от него бы тоже.
